– Какая жалость! В прошлом году мы потеряли нашу американку, мисс. А горничная-то ее, бесстыдница, недавно снова заявилась. В партере теперь восседает! И дона Урбано Дельсорбо в следующем сезоне мы уже не увидим. Он был такой милый… Но вот же экстравагантный старик! Ты слышала о его завещании?
Я, нервно сглотнув, покачала головой и, надеясь, что она оставит эту тему, ответила «нет» чуть резче, чем хотела. Но она все же достала из сумки сложенную газету.
– Вот, читай! Хотя нет, прости, давай я прочту…
И снова я не стала возражать – просто молча слушала. Поначалу меня тревожило даже не столько содержание статьи, сколько возможная реакция медсестры, когда, завтра или чуть позже, она обнаружит, что мое безразличие и к завещанию, и к самому семейству Дельсорбо было показным, неискренним. Станет ли она презрительно клеймить меня притворщицей, лгуньей, самодовольной выскочкой? Продолжит ли помогать? Не навредит ли мое молчание Зите, не подвергну ли я опасности будущее Ассунтины? Тайны и ложь подобны змеям: никогда не знаешь, где заканчивается тело и начинается хвост и куда он в итоге тебя приведет, говорила бабушка. Но разве могла я не слушать? И потом, мне ведь в самом деле было ужасно интересно.
Оказывается, нотариус в конце концов все-таки обнародовал завещание дона Урбано, которое тот написал собственноручно, добавив к и без того не самым обычным положениям несколько фраз, юридическими формулами вовсе не предусмотренных. Фразы эти оказались настолько эксцентричными и не поддающимися разумному объяснению, что газета, предполагая огромный интерес читателей, решила привести их дословно. Хватило бы и того, писал репортер, что старый бонвиван не оставил одной из служанок ничего, зато другой, почти своей ровеснице, отписал двухэтажный доходный дом в самом центре города и пятиэтажный в новом квартале, весьма приличный надел земли и целую кучу денег; что он просил племянника, которого, кстати, и лишил вышеупомянутого имущества, приглядывать за сонаследницей и всячески заботиться о ее интересах: помочь выгодно сдать квартиры в наем и обустроить ту, в которой она решит жить сама. Но нет: дон Урбано возжелал еще и объяснить столь необычное решение. «Кирика Греки, – писал он, – поступила на службу в наш дом еще совсем юной. Всегда порядочная и немногословная, с безграничной любовью и преданностью исполняла она все, чего бы от нее ни потребовали. С беспримерным великодушием отказавшись от личной жизни и собственной семьи, беззвучно сносила она презрение и неблагодарность, не получая награды, соизмеримой с тем, что делала для нас, для меня лично. За это я прошу у нее прощения, а настоящим актом хотел бы загладить свою вину, и да простит меня Бог. Упомянутое имущество – лишь малая часть того, что по справедливости должно ей принадлежать».
«Он был хорошим человеком», – вспомнила я давешние слова Гвидо, хотя и не понимала, чем могла Кирика заслужить такое отношение и такие извинения. Личной жизни, в обмен на жалованье и крышу над головой, лишаются все живущие в хозяйском доме служанки. Но я не забыла, что ради возможности воспитывать меня бабушка отказалась от того и от другого.
Впрочем, медсестра тоже сочла столь пышные выражения благодарности преувеличенными.
– Вот увидишь, у прислуги теперь еще и прощения просить станут за то, что работу дают! – воскликнула она. – Нашел за что похвалить: порядочная, мол, и преданная! Это, между прочим, входило в ее обязанности! А коли жалованье низкое, так сама виновата, что не договорилась обо всем заранее и прибавки вовремя не попросила. Хозяева неблагодарные? Проси расчет, а после ищи получше, не таких заносчивых. Да и то, известное дело: хозяева помыкают, слуги терпят. Короче говоря, не понимаю я всех этих оправданий и расшаркиваний дона Урбано. Имущество твое, кому захочешь, тому оставишь. И точка. – Тут она перевела дух и с ехидной усмешкой добавила: – А вот на что мать злится – это я понимаю. По сути, родной сын обвиняет ее в том, что она не воздавала по заслугам этой жемчужине среди служанок, – иными словами, в скаредности, которую, мол, на смертном одре ему пришлось загладить. И какая, скажи мне, была нужда писать об этом публично? Может, все-таки не стоило вытаскивать грязное белье наружу? Как считаешь? – и она взглянула на меня в поисках подтверждения.
– Вы правы, – пробормотала я, возблагодарив небеса за то, что мы наконец добрались до приюта и моей спутнице пришлось сунуть газету обратно в сумку.
