Я бы, конечно, предпочла, чтобы это случилось, пока Гвидо оставался в городе и мне не пришлось столкнуться с последствиями в одиночку. Но пути назад не было.
– Напишу, как только доеду. А вы отвечайте наложенным платежом, – сказал он, потом взял мою руку и приложил туда, где билось сердце. – Можете мне кое-что пообещать?
– Что?
– Когда я вернусь, давайте забудем все эти «вы» и прочие экивоки. Пора уже говорить друг другу «ты». Обещаете?
Непростое это дело, понимала я. Но необходимое. Поэтому пообещала.
Когда поезд тронулся, я направилась в больницу. Что толку идти домой? Плакать? Бессмысленное занятие.
«Не печальтесь, – уговаривал меня Гвидо. – Четыре месяца пролетят быстро. Думайте лучше о моем возвращении. И о том, что расставаться нам больше не придется».
Больница находилась на окраине, так что мне предстояла основательная прогулка, за время которой я попыталась привести мысли в порядок. Впрочем, несмотря на все мои старания, мысли разбегались в разные стороны. Те, кто видел нас в кафе, на платановой аллее и на вокзале, не только донесут об этом донне Личинии, но и раструбят по всему городу. Досадно, что синьорина Эстер узнает обо всем из досужих сплетен: теперь я сожалела, что ничего ей не рассказала, не предупредила. Может быть, еще не поздно? И я решила, что зайду к ней вечером.
В больнице я первым делом отправилась искать старшую медсестру, к которой у меня была рекомендательная записка. Застать ее мне удалось уже в дверях: она как раз сдала смену. Это оказалась женщина средних лет, дружелюбная и отзывчивая. Несмотря на усталость, она согласилась ненадолго задержаться и побеседовать со мной – впрочем, по ее словам, сколько бы ни просила синьорина Эстер об особом отношении, каким бы вниманием ни окружили Зиту, помочь моей подруге было уже нечем. Ее недуг достиг последней стадии, и в сознание она больше не приходила. Сколько ей осталось… кто же это знает? Точно не больше двух недель, а может, и намного меньше. Не хочу ли я увидеться с ней в последний раз, попрощаться? При должной осторожности, если я пообещаю не подходить слишком близко и не прикасаться к ней, можно сделать для меня исключение и впустить в изолятор…
– А она меня узнает?
– Нет, конечно. Она спит. Мы даем ей успокоительное.
– Тогда, пожалуй, не стоит.
– Как хочешь… – Она снова уткнулась в записку. – Здесь сказано, что у нее малолетняя дочь и нам следует позаботиться о ее судьбе наилучшим способом. В этом я как раз помочь могу. Детей наших пациентов, ставших сиротами, мы отправляем в приют Девы Марии-отроковицы. Чудесное заведение для девочек, при нем даже есть своя школа. Со временем пансионерки могут выучиться, стать воспитательницами в детских садах. Комнаты там просторные, сухие, воздух здоровый. Сироты сами возделывают огород, а летом их на неделю вывозят на море, в сестринский дом в П. Уж поверь, лучшего места в городе не найти. И прошений о приеме очень много, так что было бы разумно заранее забронировать место для твоей подопечной. Чтобы, когда придет время… Если хочешь, могу сходить с тобой: тамошняя бюрократия – дело непростое, особенно для тех, кто сталкивается с ней впервые. И потом, придется все внимательно прочесть, заполнить формы… Тебе явно понадобится помощь…
Она, как и многие другие, решила, что я невежественна, неграмотна. Я поправлять не стала – присутствие рядом опытного человека в любом случае было бы для меня бесценно, – лишь поблагодарила за уделенное время. Торопиться с решением не хотелось, но я понимала, что ждать смысла нет. Что толку обсуждать это с Ассунтиной, спрашивать, согласна ли она? Разве у нее есть выбор? И потом, мне все равно нужно было чем-то заняться, чтобы не думать о Гвидо.
Когда мы вышли на улицу, на свет, женщина вдруг вгляделась в мое лицо.
– Да ведь я тебя знаю! – воскликнула она. – Вот только где могла видеть?
– В доме Артонези? – рискнула предположить я, надеясь, что слухи о моей «интрижке» с Гвидо, как, уверена, уже называли это городские сплетники, еще не достигли ее ушей.
– Нет, нет, где-то еще… Ну-ка, повернись… Подними немного подбородок… Я ведь точно видела эти серьги… А, конечно! В театре! Ты же на галерку ходишь, верно? Значит, любишь оперу? Я тоже. Мой муж – клакер[14], он-то меня в театр и привел. А на прошлое Рождество подарил бинокль. Совсем другое дело, когда ты видишь певца в лицо…
Я вздохнула с облегчением. Мы обсудили любимых композиторов: она предпочитала Верди, я – Пуччини. Как же я оплакивала судьбу юных художников из «Богемы», моих собратьев по бедности! А теперь вот и Зита умирает от чахотки – совсем как Мими, которая, правда, была не гладильщицей, а белошвейкой… И в ее промерзшей мансарде, у самой луны, не хватало лишь маленькой девочки, которой теперь нужно найти жилье.
В какой-то момент моя собеседница, упомянув о синьорах, которые всегда выкупали в театре целую ложу и за которыми она благодаря биноклю имела возможность наблюдать так долго, что теперь считала добрыми знакомыми, вздохнула:
