Вот только краски памяти со временем если и не стираются начисто, то изрядно тускнеют. Страдания, которым, как ты считала, суждено навеки разбить тебе сердце, кажутся чуть менее горькими, а сожаления – не такими острыми. Через двенадцать лет после смерти Гвидо я встретила человека, который сумел вновь вызвать во мне любовь и доверие, а главное, уважал меня, несмотря на мою дурную репутацию. Это был столяр, державший мастерскую на первом этаже нашего дома, всегда улыбчивый, несмотря на то что тоже когда-то потерял любимую жену, которая умерла, рожая их первенца. Через некоторое время он попросил моей руки и с тех пор заботился не только о нас с сыном, но и об Ассунтине: та по-прежнему жила со мной, и я учила ее своему ремеслу. Мой избранник даже решил потратить немного денег и, преодолев бюрократические препоны, сумел дать им обоим свою фамилию. Он стал этим двум не родным ему детям прекрасным отцом – может, потому что не только был столяром, но и звался Джузеппе, как евангельский Иосиф? Мы живем вместе, теперь уже только вдвоем, и он – моя опора и поддержка. Джузеппе работает и сейчас, несмотря на возраст: говорит, ремесленники на пенсию не уходят – они падают замертво, не выпуская из рук инструментов. Но мне кажется, что его время еще не пришло. Он все еще силен и полон энергии, даже ставни поднимает одной рукой. А я полюбила запах стружки, особенно еловой или сосновой. На свадьбу он подарил мне ножную швейную машинку, которая замечательно работает до сих пор: электрическая мне ни к чему. Мы любим ходить в театр и вполне можем позволить себе два кресла в партере, хотя теперь у нас есть радио и возможность слушать оперы даже дома.
Тебе, читатель, конечно, хотелось бы узнать, что сталось с моей подругой и покровительницей, синьориной Эстер. Через восемь лет после первого, несчастливого брака ей тоже повезло встретить порядочного человека, которому она смогла доверить свою жизнь и жизнь Энрики.
Маркиз Риццальдо, который все это время провел в путешествиях по Востоку, будучи в Константинополе, второй раз в своей жизни столкнулся с эпидемией холеры, спастись от которой ему на сей раз было не суждено. Овдовевшая и совершенно свободная Эстер в возрасте двадцати семи лет вышла замуж за молодого английского инженера, приехавшего на пивоварню стажироваться и быстро снискавшего уважение и дружбу ее отца. Моя синьорина вышла за него при том условии, что он больше не вернется на родину, а останется жить в нашем городе и поможет семейному предприятию. Когда же синьор Артонези несколько лет спустя скончался, Эстер, несмотря на заботы, связанные с воспитанием одиннадцатилетней Энрики (к которой теперь перешел титул маркизы, хотя никто ее так не называл) и еще троих детей, родившихся от инженера, не только не передала все дела мужу, как ожидали тетки, но вместе с ним взялась за управление мельницей и пивоварней.
Я по-прежнему ходила к ним шить, если возникала такая необходимость, обедала за их столом и видела, что общаются они словно равные партнеры, без тени жеманности или сентиментальности. «Похоже, любовь для моей синьорины кончилась раз и навсегда», – то и дело думала я. Однако, видя, как дружно они взрываются смехом или как склоняются вместе над каталогом, обсуждая закупку нового оборудования, я уже начинала сомневаться, не стоит ли считать подобное взаимопонимание, совпадение интересов, соучастие в делах и взаимное доверие любовью куда более искренней и глубокой, чем та, что описывается в душещипательных романах.
Почему же все-таки я решила записать эти истории времен моей юности? Об этом меня попросила Энрика Риццальдо, старшая дочь синьорины Эстер, которая преподает сейчас в университете и занимается исследованием того, как изменился наш образ жизни и труда. Ведь теперь даже малообеспеченные женщины могут купить в магазинах готовые платья по вполне приемлемым ценам. Платья эти, правда, если вам интересно мое мнение, выглядят довольно уродливо: всегда слишком свободные или слишком приталенные, слишком короткие или слишком длинные, узкие в проймах, со множеством складок на плечах и бедрах… Лишь немногие до сих пор обращаются к швеям, их больше никто не зовет работать на дом.
