Время текло неторопливо. Я закончила школьное приданое, и его хозяйка, вне себя от волнения, уехала в пансион. Как-то вечером, когда я дошивала простыню, которая должна была стать частью моего приданого, в дверь постучала санитарка, присланная старшей медсестрой. Она сообщила, что Зита скончалась и завтра ее повезут хоронить. Из уважения к синьорине Эстер тело в анатомический театр на сей раз передавать не станут.
Надо проводить ее в последний путь, решила я. Она была мне хорошей подругой, и я просто обязана была с ней попрощаться. Но сердце так защемило, что ночью, несмотря на усталость, я никак не могла уснуть. Поэтому зажгла свечку и, снова взявшись за английский роман, дочитала его почти до конца. Все уладилось: безумная жена лжеца умерла, и теперь он мог взаправду, без обмана, жениться на бедной девушке, которая, правда, успела получить наследство и больше не была бедной. К счастью, мне никогда особенно не нравились романы с печальным концом. И, кстати, в отличие от либретто «Богемы», здесь, как и в моей жизни на протяжении целого месяца, присутствовала маленькая девочка, неприкаянная сирота. Но после объявления о наследстве и свадьбы я нисколько не сомневалась, что для малышки Адели все закончится благополучно: новый дом, отец и ласковая мачеха, с которыми она станет жить… И очень расстроилась, прочитав, что бывшая бесприданница избавилась от девочки, поместив ее в пансион. Сама не знаю почему, но такой финал меня разозлил: в конце концов, это же только роман, выдумка, а не правдивая история.
Встав пораньше, я умылась, закуталась в шаль и пошла на кладбище. Тело Зиты еще не привезли, и лишь спустя какое-то время подъехал фургон без опознавательных знаков: ни цветов, ни венков, ни провожающих, если не считать санитара, который, заполнив необходимые бумаги, оставил гроб могильщику. Не было даже священника, чтобы прочесть молитву, – я сама помолилась за подругу, с нежностью коснувшись едва оструганных досок. Затем гроб опустили в заранее вырытую на участке для бедняков могилу. Чтобы найти ее снова, я запомнила номер места, указанный на деревянном кресте рядом с именем. Плакать не получалось: внутри будто все заледенело, и случись мне уколоться иглой или вышивальными ножницами, боли бы даже не почувствовала.
Потом я, как обычно, заскочила проведать бабушку и мисс, похороненных недалеко друг от друга. Но сделала это скорее инстинктивно, по привычке, мыслями блуждая совсем в ином месте. А выйдя за ворота, вместо того чтобы повернуть к дому, непроизвольно, нисколько не задумавшись о последствиях, направилась в приют Девы Марии-отроковицы. Утро было уже в разгаре, и ворота оказались открыты. Когда я попросила секретаря позвать Ассунтину, мне сказали, что девочку освободили от занятий и сейчас она в часовне, где священник читает короткую поминальную службу в память о Зите. То, что сообщать о кончине Зиты пришлось не мне, уже было некоторым облегчением.
Ассунтина сидела одна на передней скамье. Дюжина монашек у нее за спиной высокими, чуть гнусавыми голосами тянули латинский гимн, вероятно, умоляя даровать усопшей прощение и покой. Я ждала, когда они закончат, и была благодарна им и священнику за букетик цветов на алтаре, за фимиам и песнопения. Но чувствовала, что Ассунтина не должна оставаться в этом месте.
Обернувшись и заметив у дальней скамьи меня, Ассунтина недоверчиво нахмурилась. Монашке даже пришлось подтолкнуть ее, чтобы она подошла со мной поздороваться. Я же лихорадочно искала предлог забрать малышку. «Я бы хотела отвести ее на кладбище, попрощаться с матерью». Они дали разрешение, отпуская ее под мою ответственность, и велели не задерживаться и привести девочку обратно к обеду.
Тащить ее, правда, пришлось чуть ли не силой, крепко держа за потную ладошку, чтобы она от меня не улизнула. Она еле волочила ноги и шла за мной нехотя. И даже на кладбище продолжала дуться. По пути я собрала по обочинам небольшой букет диких цветов и велела Ассунтине положить его на свежий могильный холмик. Потом мы с ней прочли короткую молитву. Мне показалось, что, чем читать «Реквием» по усопшей матери, лучше было попросить о даровании дочери ангела-хранителя: «Просвети и от всякого зла сохрани, наставь делать дела благие и на путь спасения направь сию отроковицу, ибо нет у нее никого в этом мире». А уже уходя с кладбища, у самых ворот, я ухватила ее за подбородок и приподняла обиженное личико.
– Знаешь что? Не поведу я тебя обратно в приют. Домой пойдем.
Бумагами я решила заняться после обеда, поскольку не сомневалась, что в приюте только вздохнут с облегчением, если место освободится.
