Ксена. Щенок выхватил из моих рук рукопись пьесы и сожрал её. Вы что, не кормили его?
Гашек. Он лопал за целую псарню!
Артур. Ксена! Как же так? Рукопись в единственном экземпляре.
Ксена (бросается на стул) Ах, все равно! Цензура запретила ставить «Министра»
Гашек. З якову дуводу?
Артур. Pour quelle raison?
Ксена. Из-за прозрачных политических намеков. Я пыталась доказать, что пьеса имеет самое невинное содержание? Но цензор ничего не хотел слушать. Наверняка он получил нагоняй сверху.
Артур. Bastarde! Idioten!
Гашек. Я напишу протест министру Бенешу. Этак можно найти намеки на правительство хоть в статье о печке, угле и дровах. А пока надо спасать остатки рукописи. Идем, Артур. Ты подержишь пса, а я открою ему пасть.
(Гашек и Артур Лонген уходят, женщины остаются одни)
Ксена. Я просто без сил. Мне нужно взбодриться (вынимает из ридикюля пудреницу с кокаином, кладет на перышко щепотку белого порошка и вдыхает сначала одной ноздрей, потом другой) Вы не представляете, княжна Львова, какой это удар для кабаре. Артур возлагал на новую пьесу большие надежды, а теперь нам нечем платить аренду и наверняка придется закрываться.
Шура. Неужели так безнадежно, Ксена? Твой муж граф, разве у него нет богатых родственников, которые могли одолжить ему денег?
Ксена (смеется металлических хохотом под воздействием кокаина). Ха-ха! Граф! Он сын нотариуса Питтермана из Влашима. В детстве нафантазировал, что отец ему якобы не родной, что он отдан на воспитание согрешившей аристократкой. Вот и все его графское достоинство. Мы жили с выручки от представлений, только выручка все хирела и хирела. Теперь у нас все отберут и продадут на аукционе, даже моего щеночка. Вы меня хорошо понимаете, потому что сами лишились в России всех своих богатств.
Шура. Да я тебя очень хорошо понимаю. Мне все знакомо.
Ксена. Я ведь из семьи бродячих циркачей. У меня ничего нет за душой!
(Женщины обнимаются, утешая друг друга. Возвращаются их мужья. Артур Лонген держит в руках разодранные, обслюнявленные листы и безнадежно качает головой.)
Артур. Нам срочно нужна новая пьеса, иначе «Революционной сцене» нечего будет играть после Новый года. Как ты думаешь, Ярда, возможно ли написать пьесу до завтрашнего утра, чтобы успеть к поезду в Прагу?
Гашек. Написать до утра? Конечно, успеем. Времени еще полно. Не унывай, Артур! Вопреки всем проискам цензуры мы дадим генеральное сражение озверевшей буржуазии! (фальшиво напевает припев к «Интернационалу»)
Послэдни битва взплала,Дэйме сэ на поход.Интэрнационала,Йэ зитржка лидски род!(За дверью в такт припеву «Интернационала» завывает щенок, причем он следует мелодии точнее, чем это получается у Гашека)
<p>Действие четвертое</p>Трактир «У чешской короны».
<p>Явление 1</p>Инвальд, Инвальдова, Климент Штепанек.
В трактир входят супруги Инвальды, за ними появляется молодой человек Климент Штепанек, довольно робкий и предупредительный.
Инвальд (обращаясь к Штепанеку). Так ты теперь будешь писарем у пана списователя?
Штепанек. Да, подрядился писать под диктовку. Пан Гашек ошпарил руку и теперь ему затруднительно писать самому.
Инвальдова (ворчливо). Не следовало ему учить меня, как готовить подливу к кнедликам. Кухня – не место для мужчины. Тем более которые из Праги.
Инвальд. Какое жалование?
Штепанек (с большим воодушевлением). Мне обещали четыреста крон в месяц. По-моему недурно. Сейчас в нашей деревне работу не найти.
Инвальд. Пан списователь щедро платит, когда у него есть деньги.
Инвальдова. Только не всегда они есть, а по правде сказать, их никогда нет.
Штепанек (весьма обеспокоенно) Неужели? Раньше я видел пана списователя на улице таким оборванцем, что его можно было принять за бродягу. А как съездил в Прагу, вернулся настоящим щеголем. Приоделся в хороший синий костюм, купил приличную серую шляпу, завел трость с серебряным набалдашником. Мне показалось, что он поправил свои дела (озадаченно чешет в затылке).
