— И, конечно, теперь все, что мне в детстве казалось довольно естественным, получило более сложные объяснения: например, в доме не было ни одной фотографии мамы в детстве. Дедушка говорил, что их ограбили и вор унес все фотоальбомы. Это смехотворно, но ведь ребенком ты веришь всему, что говорят?
— И как вы теперь это воспринимаете?
Прежде чем ответить, он собирается с мыслями:
— Дедушка написал мне письмо, которое я получил уже после его смерти, и вчера вечером я его перечитывал. Там написано, например: «Эту квартиру называла домом твоя мать». Конечно, она называла ее домом, но это не значит, что она действительно жила здесь с детства. Похоже, все подсказки были у меня перед носом, а я их просто не увидел.
— Я думаю, ваш мозг теперь заполняет пробелы.
— Да-да. Кроме того, все эти записные книжки…
— Как раз хотела о них спросить.
— Там записано все, что было сшито на этой машинке, — с самого первого стежка. Есть несколько пробелов, но теперь, когда я подобрал все остальные кусочки головоломки, они отлично подходят друг к другу. Нет данных примерно за двадцать лет — я раньше думал, что часть записных книжек просто потерялась.
— Как жаль!
— Нет, вы не понимаете: пропущенный кусок приходится на время между смертью Лилиан и тем, когда бабуля начала перешивать мамину форму. Она не подходила к машинке почти двадцать лет.
— Она просто бросила шить?
— Нет, не думаю. Когда я вселился в квартиру, там осталось две машинки: одну вы видели, а вторая была электрическая, шестидесятых годов. У нее сгорел мотор, это показалось мне небезопасным, и я просто ее выбросил. Теперь я думаю, что записные книжки принадлежали не какому-то конкретному человеку, а машинке, если вы понимаете, о чем я.
— Я бы хотела на них посмотреть, если вы не возражаете.
— Конечно, я их в следующий раз захвачу. Но осторожнее: от них можно расчувствоваться и начать хлюпать носом.
— А что насчет ваших «настоящих» бабушки и дедушки? — Она изображает в воздухе знак кавычек. — Они еще живы? Сейчас, наверное, они должны быть уже совсем пожилыми.
— Не знаю.
— И ваша мама тоже?
— Да, и она точно не собирается это выяснять или пытаться с ними связаться. Я уже спрашивал.
— Может, если бы вы навели справки вместе…
— Ее это не интересует. Недавно она узнала, что они рассказали всем, даже ее школьным подругам, что она умерла от рака.
— Какая гадость! — Эллен даже не пытается скрыть отвращения. — И никому не пришло в голову проверить?
— Она же не вернулась, а к тому времени и фамилию сменила. Кто поставит под сомнение слова скорбящих родителей?
— А вы? Не хотите о них что-нибудь узнать?
— Даже не знаю. Мама сказала, что я могу попытаться, если захочу, но она точно не желает иметь к этому никакого отношения, что осложняет дело. Действовать за ее спиной мне не хочется.
— А что насчет семьи вашего отца?
Фред пожимает плечами:
— Я не знаю. Кажется, все, что я много лет считал правдой, перевернулось вверх тормашками.
— Но вы все-таки докопаетесь до истины. Просто потребуется немного времени.
— Наверное, вы правы. Но сейчас мне нужно подумать о чем-нибудь другом. Отведите меня к этой женщине, которая раскрашивает детали. Мне надо купить подарки на Рождество, а мама любит поддерживать людей, которые делают необычные вещи. — Он открывает дверь мастерской. — Что за…
На полулежит огромная, мармеладного оттенка куча шерсти — как раз там, куда Фред собирался поставить ногу. Куча начинает шевелиться.
— А-а… — Эллен замечает, в чем дело. — Познакомьтесь с Данди, нашим официальным мышеловом. Только его все подкармливают, так что он не очень мотивирован.
Она наклоняется и щекочет кота. Тот не двигается, и Эллен просто через него перешагивает.
— Нет смысла ждать, пока он уйдет: Данди считает, что все здание принадлежит ему.
Фред выходит за ней в коридор и закрывает дверь.
— Да, так часто бывает, — соглашается он.
