Уже первые рецензенты отметили параллель между историей создания «Вивиана Грея» и участием Дизраэли в переговорах, связанных с основанием газеты «Репрезентатив». Присутствие этой истории в фабуле романа вкупе с соответствующей идентификацией персонажей и их прототипов теперь уже ни у кого не вызывает сомнений (см.: Rosa 1936: 31). Хотя внешнего сходства между Мерреем и Карабасом нет, а на то, что прообразом Кливленда является Локхарт, указывает встречающееся в рукописи романа замечание о том, что имя этого персонажа перекликается с названием поместья, в котором жил его предполагаемый прототип (см.: Ridley 1995: 45; ссылка по: Flavin 2005: 11), данная связь, будучи, по выражению Блейка, «перенесена из сферы журналистики в сферу политики» (Blake 1966b: 37), в 1826 году отсылала политически осведомленного английского читателя к соотношению сил в парламенте, где на фоне длившегося с 1812 года премьерства консерватора Роберта Банкса Дженкинса, лорда Ливерпуля (1770–1828; см. ил. 96) всё больший общественный вес приобретал его коллега по кабинету Джордж Каннинг, опиравшийся на либеральных тори и консервативных вигов и сформировавший из них в 1827 году коалиционное правительство, не поддержанное такими видными торийскими деятелями, как Артур Уэлсли, герцог Веллингтон (1769–1852; см. ил. 95) и Роберт Пиль (1788–1850; см. ил. 102) (см.: Horsman 1973: 11). Политическая актуальность, что прослеживается в содержании «Вивиана Грея», не только отчасти объясняет интерес, изначально возникший к анонимному изданию этой книги, но и предвосхищает характер той проблематики, к которой писатель обратится в своем дальнейшем творчестве в сфере социально-политического романа.
Замыслив осуществить интригу, которая должна была привести Карабаса к власти, а самому интригану обеспечить место в парламенте, Вивиан Грей воплощает «действительное, подлинное честолюбие» Дизраэли. Это указывает на автобиографичность главного героя произведения. Резюмируя наблюдения ряда исследователей, В. Н. Виноградов отмечает:
Черты автобиографичности в романе налицо — не только в размышлениях о честолюбии Вивиана, о путях, ведущих «наверх», но и в описании библиотеки, напоминающей библиотеку Исаака д’Израэли, бесед в литературной среде, знакомства Вивиана с магнатами лондонского Сити[46].
Однако черты автобиографизма существуют в романе не изолированно, но в связи с вымышленным миром, который в нем изображен, и, следовательно, их художественная значимость не может быть понята вне его контекста.
Роберт Блейк настойчиво заявляет: «Что бы ни говорили наивные защитники Дизраэли, сомнению не подлежит: Вивиан с его дерзостью, отсутствием колебаний, всепоглощающим честолюбием и беззастенчивой наглостью является автопортретом» (Blake 1966b: 37–38). Американский исследователь Даниел Шварц более осторожен: «Если Вивиан передает „действительное, подлинное честолюбие“ Дизраэли, то это потому, что, как признавал сам Дизраэли, он одной стороной своей души упивается властью ради власти» (Schwarz 1979: 8). Шварц возводит образ Вивиана лишь к одному аспекту дизраэлевского восприятия власти, и это позволяет увидеть, что другая сторона этого восприятия также зафиксирована романистом. Сюжетно она представлена в виде наказания, которое, по замыслу Дизраэли, ожидает главного героя в конце первой части, а также сменой композиционной модели повествования и соответствующей трансформацией образа Вивиана во второй части.
Меняется и отношение повествователя к Вивиану. В романе, изданном в 1826 году, авторская ирония почти неизменно сопровождает энтузиазм, с которым Вивиан строит свои планы. Она отсутствует, когда автор рассказывает о доброте, проявляемой Вивианом по отношению к Джону Коньерзу, а когда герой терпит крах, в завершающей фразе первой части (она была удалена самим Дизраэли, который впоследствии редактировал изначальный текст) звучит сочувствие автора к своему персонажу:
Я очень боюсь, что Вивиан Грей — человек погибший, однако уверен, что каждый читатель с доброй и нежной душой, познакомившись с его печальной участью, вознесет святую молитву за его возрождение — как для общества, так и для самого себя.
В продолжении романа, опубликованном в 1827 году, возрождение Вивиана не описано, но сочувствие автора к его меланхолической фигуре сохраняется.
