Отмечая, что стремление героини обрести отца представляет собой «центральный элемент драматической фабулы „Венишии“», Даниел Шварц пишет: «Как тонкий наблюдатель детей, подростков и взрослых юношей и девушек, Дизраэли заслуживает того, чтобы составить компанию Диккенсу» (Schwarz 1979: 70). Утверждение довольно смелое; однако свадебные аксессуары, хранимые леди Аннабел в запретной комнате, когда она живет в полном уединении в Чебери, и подвенечное платье на мисс Хэвишем в «Больших надеждах» («Great Expectations»; 1860–1861) — платье, которое она носит со дня своей несостоявшейся свадьбы, никогда не покидая своего жилища, — действительно наводят на мысль о параллелях между «Венишией» и романом Диккенса. Шварц находит пример подобной аналогии в стремлении Венишии обрести отца и поисками Эстер Соммерсон своей матери в «Холодном доме» («Bleak House»; 1852–1853), и даже говорит (впрочем, без каких бы то ни было документальных доказательств) о влиянии Дизраэли на Диккенса (см.: Ibid.). Соприкосновение творчества Дизраэли и Диккенса обнаруживается и при сопоставлении «Венишии» и «Оливера Твиста»: мотив тайны, окутывающей происхождение в одном случае героини, а в другом — героя; изображение несчастного детства, обусловленного разладом между родителями; почитание семейных ценностей, которые Дизраэли воплощает в краткой идиллии, воцарившейся в жизни Герберта и Кадурсиса («гадательно» по отношению к их прототипам, Шелли и Байрону), и в эпилоге романа, а Диккенс — в мире добра, представленным мистером Брэнлоу и его окружением. Вопрос о параллелях в произведениях Дизраэли и Диккенса требует дальнейшего исследования, но уже сейчас ясно, что в генезисе данных параллелей немалое значение принадлежит общим истокам, питавшим творчество этих писателей, — поэтике просветительского романа воспитания и поэтике готического романа.
В одном из эпизодов «краткой идиллии», которой вознаграждаются Герберт и Кадурсис, освободившиеся от заблуждений, Дизраэли вкладывает в уста Герберта подлинные слова Перси Шелли из его трактата «Защита поэзии» («А Defence of Poetry»; написан в 1821 году), опубликованного лишь в 1840 году и ставшего известным Дизраэли, вероятно, благодаря Трелони: «<…> поэты — это непризнанные законодатели мира» (Disraeli 1858/II: 257; ср.: Шелли 1972: 434). Этими словами Шелли завершает свой трактат, в котором поэтам отводится самая высокая нравственная и общественная роль. Шелли утверждает:
<…> поэты <…> являются не только творцами языка и музыки, танца и архитектуры, скульптуры и живописи; они — создатели законов, основатели общества, изобретатели ремесел и наставники, до некоторой степени сближающие с прекрасным и истинным то частичное осознание невидимого мира, которое называется религией <…>.
<…> поэзия <…> пробуждает и обогащает самый ум человека <…>. Поэзия приподымает завесу над скрытой красотой мира и сообщает знакомому черты незнаемого <…>.
Поэты, согласно Шелли, обладают такой высокой миссией, потому что их творчество несет людям любовь.
Любовь — вот суть всякой нравственности; любовь, то есть выход за пределы своего «я» и слияние с тем прекрасным, что заключено в чьих-то, не наших, мыслях, деяниях или личности. <…>.
Ариосто, Тассо, Шекспир, Спенсер, Кальдерон, Руссо и великие писатели нашего столетия, каждый в свой черед, прославляли любовь, как бы доставляя человечеству трофеи великих побед над чувственностью и грубой силой.
В той части романа, когда герои достигли апогея личного счастья, Герберт произносит аналогичные слова. Высказывание обращено к Кадурсису и выстроено в том же ключе, что и мысль Шелли: «Именно сочувствие к другим превращает тебя в поэта. Именно твое желание, чтобы воздушные дети твоего разума заново рождались в уме другого человека, побуждают тебя творить <…>» (Disraeli 1858/II: 244).
