Примерно в полдень следующего дня мы впервые встретились с частями Красной Армии: в грязных джипах сидели покрытые пылью с автоматами солдаты и офицеры. Тогда я еще не знал, что с этими людьми мне придется долго общаться.
Почти весь сентябрь мы провели в лагере для военнопленных, который находился на берегу реки Шахэ. В конце сентября с наступлением холодов был получен приказ о нашем перемещении в сторону Мудандяна. Нас распределили по отрядам, в каждом из которых «было примерно по тысяче человек. Для того, чтобы питаться, мы вели с собой коров, днем они шли вместе с нами, а вечером мы их съедали. Нам предстояло пройти триста с лишним километров.
В то время мы думали, что нас отправят домой через Владивосток. Так хотелось верить в это! Но пока меня как офицера назначили руководителем отряда военнопленных.
По пути к Мудандяну мы встретили несколько шедших нам навстречу больших групп японцев. Среди них были в основном женщины, дети и старики в разорванной одежде, все грязные и потные. Вероятно, это было в местечке Дун Кинь Жян, у озера Киньбо Ху. Озеро казалось мутным, и хотя ветра не было, по нему плыли волны. Когда наш отряд повстречался с группой женщин, одна из них с двумя детьми — один сидел за ее спиной, другого она держала за руку, спросила: «Господин солдат, куда же вас ведут?» Эти слова запомнились мне на всю жизнь. Они имели глубокий смысл, потому что японские войска в Маньчжурии составляли единое целое с жившим здесь гражданским населением — тоже японцами. Последние считали, что раз они приехали на этот континент, то могут рассчитывать на защиту армии. Ну и кроме того, если бы они могли предположить, что начнется война! Ведь от войны страдают все, в ней нет победителей и нет побежденных. Получалось, что никто не подумал об их жизни, не говоря уже об имуществе. Мы, шедшие на север под конвоем русских, имели очень жалкий вид, хотя совсем недавно японские военные были преисполнены гордости и оптимизма. Мне было ужасно стыдно перед этими женщинами и детьми. Как мне хотелось помочь им хоть чем-нибудь! Я был пленным, но находился, мне казалось, в более выгодном, чем они, положении: как офицер я ждал лучшей участи.
Конечным пунктом нашего похода был пригород Мудандяна. Там, в районе Ехэ, находились казармы танковых частей, в которых и разместили военнопленных. Однако места всем там не хватило и рядом поставили палатки. В них мы жили, ожидая прибытия теплушек из Сибири. Казармы стояли на небольших холмах. Очевидно, здесь шли бои. Вокруг лежали тела убитых японцев. Почему-то мне запомнилось, что они были с открытыми глазами и ртами.
А затем долгие четыре года, за которые мне довелось узнать различные районы Восточной Сибири. К марту 1950 года я сменил более чем десять лагерей. Вместе с товарищами по несчастью работал в основном на строительстве. К моменту отправки на родину рядом уже не осталось никого из тех, кто был пленен вместе со мной.
1950 год… В марте начало пригревать солнышко, и жить стало намного веселей. Частенько-перед тем, как отправиться на работу, мы, ожидая сигнала к сбору, грелись на солнышке у стен лагеря. Но холодные порывы ветра заставляли сжиматься наши сердца от грусти. И однажды я сказал пленным: «Что же Советский Союз так плохо к нам относится? Разве могли мы, маленькие люди, влиять на события, которые происходили вокруг нас? Уже скоро пять лет, а они не думают о том, чтобы возвратить нас домой». Уж не знаю, каким образом, но эти слова дошли до членов организованной в лагере и пользовавшейся поддержкой администрации так называемой демократической группы японцев. Они решили после ужина обсудить мое поведение на собрании. Я им сказал так: «У меня совсем не было намерения критиковать Советский Союз, и я скорее верю в Советский Союз, а то, что я сказал было от чистого сердца, и ничего плохого я не имел в виду». Но чем больше я оправдывался, тем сильнее раздражал членов группы. В результате было решено объявить мне бойкот. Меня стали называть «контрой». Этот ярлык мог быть приклеен к любому, кто посмел бы со мной общаться.
В данном случае демократическая группа поступила, конечно, неправильно, потому что я не был «контрой» и вряд ли мог им стать. Но у нас в лагере были люди, кого можно было назвать «контрой». Мне не хотелось бы сейчас судить их. Скажу только, что это были преимущественно высшие офицеры или чины бывшей полиции. Они отказывались работать, поскольку знали, что согласно международным правилам, офицеры имеют на это право.
