По данным Юноками, в 1916 году в Иркутске проживало более 200 японцев. Среди них были прачки, часовые мастера, парикмахеры, два хозяина галантерейных магазинов, один дантист и три врача других специальностей (однако двое из них, судя по документам, не имели официального статуса врача). Известен и один служащий русской армии, в Россию он прибыл как стажер духовной семинарии, позднее вступил добровольцем в армию в качестве ветеринара. Однако большую часть (150 человек) составляли проститутки и их, если можно так выразиться, менеджеры.
После Октябрьской революции в Иркутске, как и везде в стране, обострились противоречия между революционными и реакционными силами. В декабре 1917 года в городе разгорелся вооруженный конфликт. При сопоставлении воспоминаний Юноками, который в этот период выполнял в Иркутске роль старосты японской общины, иногда даже консула, и русских источников вырисовывается следующая картина.
В начале декабря исполком Иркутского Совета принял решение о взятии под контроль городских и государственных учреждений. Было приказано реформировать до 8 декабря пехотное военное училище. Однако приказ не был выполнен. «Зам. начальника по строевой части, полковник Никитин[19], объединил вокруг себя кадетов и заявил, что без боя они не сдадутся. В Иркутске тогда было два училища. В них числилось около 1 тысячи кадетов[20]. Они были вооружены стрелковым оружием и пулеметами. Артиллерии у них не было. Иркутский гарнизон состоял из двух пехотных и одного артиллерийского полков. Пехотинцы заняли выжидательную позицию, не примкнув ни к одной из сторон. Артиллеристы же открыто встали на сторону большевиков. Большевики 25 декабря (по советским источникам, 21 декабря. —
Бои шли в самом центре, в результате жизнь в городе была парализована. Описание этих событий приводится в опубликованных в «Урадзио Ниппо» — японоязычной газете, издававшейся в то время во Владивостоке, письмах одного японца. Начнем со второго письма, описывающего начало боев, 21 декабря. «Беспорядочные пулеметные выстрелы оглушали, орудийные раскаты превратили спокойную до того жизнь горожан в кромешный ад…» События 26 декабря описываются в третьем письме: «…по сравнению с событиями трех-четырехдневной давности, бои вплотную приблизились к жилым кварталам. Пули дождем стучат по крышам, люди боятся выйти за порог, непонятно, как ухитряются жить. Кто-то прятался в погребе, кто-то забаррикадировался мебелью. Представьте себе семью японского лавочника, передвигающуюся днем и ночью ползком?!
Люди часто погибают от случайных пуль. Невозможно без боли смотреть на родителей, потерявших ребенка, слышать крик жены, потерявшей мужа, плач ребенка, ищущего отца. Повсюду много беженцев, эти несчастные, мыкающие горе беженцы представляют собой невообразимо жалкое зрелище… Проснувшись в 8 часов вечера, я случайно взглянул в окно и увидел ярко-красное небо. «Пожар!» — испугался я. Выскочив через заднее крыльцо и прячась за сараем, я увидел в районе Большой улицы в трех местах поднимающиеся высоко в небо столбы огня. Огонь быстро распространялся во все стороны и, казалось, что еще чуть-чуть и все превратится в ад. В шесть часов утра огонь постепенно утих, но бой не стихал ни на минуту и продолжался еще пять дней. Пожар вспыхнул опять и продолжался до 29 декабря. Сгорело более 50 домов…»
Семья Косандзи, проживавшая на Большой улице, наверное, тоже оказалась свидетельницей этих событий. Видя бедственное положение горожан, стороны 27 декабря в пять часов утра заключили перемирие. По воспоминаниям Юноками Тисабуро, на переговоры по перемирию «было решено позвать консулов всех государств, представленных в Иркутске, пришли и за мной. Я не был ни консулом, ни кем-то подобным, я был лишь старостой национальной общины, но меня часто называли консулом, поэтому я не стал спорить, а пошел куда звали…
