Двое старших, которым было уже, по-видимому, лет около двадцати, сильные и рослые парни, подошли к негритянке.
– Слушай, ты, чёрная кукла, продай мне твои кораллы, я подарю их моей сестре! – произнёс старший и без церемонии схватился за красное ожерелье, обмотанное вокруг чёрной шеи Эллы.
– А мне продай твои серьги! Я надену их себе на нос, – вторил брату второй и дотронулся пальцами до чёрного уха негритянки.
Та что-то промычала в ответ и сердито тряхнула головою. Но сорванцы не унимались и, как ни отмахивалась от них негритянка, приставали к ней, уговаривая её отдать им её драгоценности.
– Ну зачем тебе они? Ведь ничто не может украсить такую чумазую глупую физиономию, – расхохотался старший акробат и потянул к себе со смехом коралловую нитку.
Тут произошло нечто неожиданное. Коралловая нитка не выдержала и порвалась. С нею вместе порвалось последнее терпение Эллы. Что последовало затем, никто из присутствующих на сцене не мог предвидеть. Элла с необычайною живостью схватила за шею одной рукою одного акробата, другою – другого и, сблизив их головы, прехладнокровно постучала ими одна о другую так, что оба акробата буквально взвыли от боли. Потом с тем же глухим ворчаньем, напоминающим рычание дикого зверя в девственных лесах Африки, Элла швырнула сначала на пол одного юного акробата, затем, как полено, сложила на него другого и как ни в чём не бывало преспокойно уселась на эту живую скамью. Оба акробата извивались, как змеи, шипели, кричали и визжали, громко протестуя и бранясь под тяжестью сидевшей на них силачки, но ничто не помогало.
Элла продолжала сидеть, торжествующе поглядывая на всех и ярко поблёскивая своими чёрными глазами. И только новый звонок, пронзительно зазвеневший в коридоре, и появление директора, мистера Билля и Никса нарушили эту сцену.
Мистер Билль и Никс были в гладких, из шёлка, вязаных розовых фуфайках и в коротких зелёных шёлковых трусах (штанах), осыпанных блёстками. В руках англичанина был длинный хлыст, в руках Никса кусок сырой говядины.
– Что это у него? Зачем он держит мясо? – обратилась было Сибирочка к Герте с вопросом, на который та не успела, однако, ответить, потому что почти одновременно с этим оглушительный рёв послышался где-то поблизости, рёв, от которого дрогнули стены театра и невольно побледнели лица у людей. Незаметная до сих пор дверь сбоку сцены раскрылась настежь, и шестеро театральных слуг вкатили в образовавшееся огромное пространство в стене большую клетку на колёсах с помещавшимися в ней двумя африканскими львами необычайной величины.
– Это Цезарь и Юнона, – пояснила Герта Сибирочке, – не правда ли, как они прекрасны?
Но Сибирочка далеко не разделяла её мнения. Она не нашла в красавцах львах никакой красоты. Лев и львица были просто страшны, с их расширенными пастями и оглушительным рёвом.
Каков же был ужас девочки, когда, лишь клетка со львами появилась на подмостках сцены, Никс чуть ли не бегом бросился к ней! За ним степенно направился мистер Билль, играя своим длинным кнутом.
Минута-другая – и, приподняв железную дверь клетки, Никс очутился в ней.
За ним смело вошёл мистер Билль. И точно по волшебству с их появлением в клетке страшный рёв зверей мигом прекратился.
Никс бросил им по куску имевшегося у него мяса, и звери с жадностью стали уничтожать его.
– Мисс Герта, позвольте вас просить приготовляйт маленькую артистку мисс Сибирушку, – тоном, не допускающим возражений, проговорил мистер Билль, любезно осклабив свои жёлтые зубы.
Эту фразу Андрюша и Сибирочка услышали ровно через две недели после того, как им пришлось поселиться в «Большом доме». «Большой дом», стоявший чуть ли не на самой далёкой окраине Петербурга, находился через добрый десяток улиц и кварталов от снимаемого Эрнестом Эрнестовичем здания театра.
«Большой дом» директор населил исключительно членами своей труппы. Здесь жил он сам с дочерью Гертою и со своею престарелою тёткою. Здесь жил эквилибрист Иванов со своими сыновьями: Денисом, Глебом, Петром и Вадимом, тут же поселился и клоун Дюруа с его крошкою внуком Робертом, негритянка Элла со своею старухою матерью, мистер Билль, начальник – хозяин Никса Вихрова, и здесь же, наконец, нашли себе приют Сибирочка и Андрюша.
Клоун Пьеро Дюруа, нервный, желчный старичок за кулисами и дома, но незаменимый весельчак перед публикой, не говоря ни слова, взялся обучить своему нетрудному искусству Андрюшу. Пока мальчик не выступал на сцене, на его обязанности лежало ухаживание за шестилетним Робертом, большим задирой и забиякой.
Герта Шольц, любимая и единственная дочь директора, появившаяся перед публикою в качестве малолетней певицы немецких песенок, имела ещё одну обязанность, возложенную на неё её отцом, – следить за малолетними детьми, поступавшими в труппу, подготовлять их к их новому делу, внушать им в случае надобности бесстрашие и энергию к незнакомому ещё труду.
