Приглядевшись, Тихон разглядел в тусклом свете на дальней стенке портреты Сталина и Ленина. Советские флаги. Портреты вековой давности. Но зачем⁈
— Эй, мужики, вы чего меня связали! А ну отпустите!
Половина поющих замолкла и оглянулась.
Старики. Перед Тихоном были дремучие, сухие старцы с бородою до пояса.
Парочка стариков перекинулась вполголоса парой фраз, после чего снова вернулась к пению. Когда гимн допели, патефон был выключен, один из стариков вышел вперёд и обратился к собравшимся:
— Товарищи! В этот знаменательный день, в прекрасный день Весны и Труда партийное руководство направило к нам на воспитание двух комсомольцев. Ура, товарищи!
Послышались жидкие аплодисменты.
— Молодые комсомольцы, направленные к нам из Облсобеса на собачьих упряжках, столкнулись с вредными буржуазными явлениями. Империалистический враг, товарищи, не дремлет, он бродит вокруг нас, вынюхивая наши планы. Но мы, вооружившись знаменем мировой революции…
— Мужики! — снова заорал Тихон. — Какая, к чёрту, революция, я в туалет хочу!
— Вам, юноша, приписан постельный режим, — сказал другой старик, в очках. — Вы были контужены взрывом нашей гранаты, и поэтому…
— Освободите меня! Иначе… Иначе я в ваше красное знамя нагажу!
Двое старичков резво подбежали к кровати и принялись развязывать Тихона. Краем глаза сибиряк заметил, что рослый старик у входа смотрит с лёгким недоверием и держит в руках какой-то допотопный охотничий обрез. Значит, не доверяют?
— И напарника моего развяжите.
— Но комсомолец спит! Нехорошо тревожить сон.
— А он не комсомолец никакой, а кэгэбэшник!
В зале послышались охи. Тихон даже немного заволновался за стариков — мало ли, вдруг у кого слабое сердце? Наконец, старик в очках подошёл и легонько толкнул Валерьяныча в плечо.
— Эй. Эй! Ты что, правда из… органов?
Валерьяныч разлепил сначала один глаз, потом другой. Молча, неторопливо огляделся, не спеша что-то говорить. Тихон даже немного зауважал своего спутника — тот оказался хорошо обучен и явно знал, как вести себя в плену.
— КГБ, да?
— КГБ, — наконец кивнул лейтенант. — Сам товарищ Берия послал меня к вам!
Наступила напряжённая тишина. Казалось, пленители боялись выдохнуть.
— Но позвольте… — наконец решился прервать молчание главный, который только что вещал с трибуны. — Лаврентий Павлович некоторым образом… скончался ещё когда я был ребёнком, за лет двадцать до основания нашей станции «Геолог-31».
Геологи, понял Тихон. Но как им удавалось выжить все эти годы?
— Мы прибыли сюда в семьдесят пятом, то есть примерно восемьдесят пять лет назад, — продолжал начальник геологов. — Спустя семь лет связь с нами прервалась, наступили климатические изменения, и мы остались одни. Мы поняли, что советская власть находится в опасности, и решили хранить заветы Ильича, потеряв связь с внешним миром. Однако геологические изыскания мы не прекратили — в окрестностях станции нами разведано и продолжают осваиваться месторождения урана и нефти. Нас осталось одиннадцать человек из тридцати, но мы продолжаем надеяться, что партийное руководство не до конца забыло про нас, документы найдутся, и мы…
— Бедные… Как же вы без водки-то?
— А мы трезвенники! — воскликнул «доктор». — И не курим, поэтому и дожили до ста-ста десяти лет.
— Да ладно тебе врать, Сергей Степанович! Сам кедровку в позапрошлую зиму пытался на спирту настоять.
— Дык ведь то — не из стремление напиться, а сугубо из научного интересу!
— А самокрутка из еловой хвои? Тоже из интересу?
— Вместо того, чтобы трепаться, лучше бы вы меня освободили, — напомнил о себе Валерьяныч, и дикие геологи начали его освобождать. — А моего товарища проводите в туалет.
По дороге до нужника Тихон заметил странные осветительные приборы на подоконниках длинного барака: в цветочных горшочках в бурый каменистый субстрат были воткнуты старинные лампочки Ильича, подпёртые карандашиками и мерцавшие неровным, тусклым огнём.
— А чего это они светят?.. — спросил Тихон.
— Уран, — коротко пояснил геолог. — Холодный термоядерный синтез. Главное, графитовый стержень из горшочка не вытаскивать, а то будут неприятности.
Тихон кивнул — про графитовые стержни он помнил ещё с работы.
Работа. Казалось, родная атомная станция была так давно и далеко, что он уже никогда туда не вернётся. А стоит ли возвращаться? После того, что с ним случилось и что он увидел.
Может, ну его, этот внешний мир? Остаться тут, на станции, со стариками. Уран выкапывать и в цветочные горшочки складывать. Красота, а не жизнь!
Но нет, он ещё не выполнил свою главную миссию.
Интересно, а как раньше Никита с Лаврентичем с атомной станции проделывали этот путь с цистернами? Если с такими же приключениями, то почему молчали? А если спокойно, то почему у него всё не так гладко идёт?
— Вещи наши где? — спросил Тихон, вспомнил про цистерну.
