– Пока ситуация складывается в нашу пользу. Наступление на южном участке развивается. Скоро наши войска должны выйти к Волге. Только бы не иссяк наступательный порыв. Переход к позиционной войне будет не в нашу пользу. Потому что большевики контролируют территорию с превосходящим населением, и если им дать передышку, то они смогут поставить под ружье гораздо больше солдат. К тому же в их руках находятся промышленно развитые районы. А Сибирь малолюдна, нам неоткуда черпать пополнение для убывающей в боях армии, а в поставках оружия, боеприпасов и обмундирования мы сильно зависим от союзников. Пока мы одерживаем победы, они с нами. А если фортуна перестанет быть к нам благосклонной?
– По имеющимся у редакции сведениям, настроение у воинов Сибирской армии боевое. Такое же впечатление вынес из своей поездки и Верховный правитель. Скоро будет взята Вятка. А оттуда недалеко и до Москвы.
– У меня на этот счет есть иные сведения. Солдаты генерала Полыхаева отважно наступают под обаянием личной храбрости и мужества своего командующего, а в других армиях, действующих на фронте, иные настроения. Очень многим надоела братоубийственная война… Дай нам бог сохранить этот наступательный порыв до полной победы над врагом и достичь ее как можно скорее.
– Скоро ли мировые державы признают ваше правительство?
– Это также зависит от наших военных успехов. По дипломатическим каналам нам стало известно, что Ленин направил американскому президенту Вильсону[162] предложение заключить перемирие на всех фронтах на условии признания де-факто всех существующих правительств. Большевикам, конечно, верить нельзя, для них не существует никаких правовых норм. Они признают только силу. Но союзники не должны игнорировать любую возможность предотвратить насильственное завоевание коммунистами освободившихся областей России. И если мировые державы согласятся признать в первую очередь Сибирское правительство, а лишь потом Всероссийское, то я хоть сейчас поставлю свою подпись под этим документом.
На четвертый день Пасхи Муромский принял в кабинете управляющего губернией еврейскую делегацию. Ее возглавлял старейший мукомол губернии.
– Глубокоуважаемый Пётр Васильевич, еврейская община Томска уполномочила меня передать в распоряжение Верховного правителя собранные среди нашего населения сто тысяч рублей на нужды армии. А еще просим сообщить его высокопревосходительству, что еврейский народ страдает от произвола, чинимого большевиками, не меньше русского. И те евреи, которые выслуживаются у большевиков, не имеют никакого отношения к нам. Это отщепенцы, предавшие свой народ и свое отечество. Когда в Москве еврейская делегация пришла к Лейбе Троцкому[163] с просьбой прекратить красный террор, чтобы не провоцировать белых на антисемитские выступления, знаете, что он ответил?
Муромский пожал плечами.
– Он выгнал их вон с криком: «Я – не еврей, а революционер!» Пожалуйста, перескажите этот случай Верховному правителю. Может быть, хоть он присмирит черносотенцев в рядах Белой гвардии, позорящих святое дело защиты отечества?
То, чего так опасался премьер-министр, произошло. Большевикам удалось остановить наступление Западной армии на южном направлении и нанести ряд чувствительных контрударов. Тем временем на севере Сибирская армия все дальше и дальше углублялась в Европейскую Россию. Взяла Елабугу, Глазов и вплотную приблизилась к Вятке. Разрыв между добровольцами-сибиряками и Западной армией, костяк которой составляли кадровые офицеры, все нарастал, и красные, нащупав эту брешь, стали жестоко бить в стык двух армий. Чтобы не допустить окружения сибиряков, ставка приказала им прекратить наступление. Это распоряжение штабных стратегов привело командующего 1‑й армией генерала Гайду в бешенство, и он поставил перед Верховным правителем и Советом министров ультиматум: либо уходит в отставку начальник штаба Лебедев[164], либо – он. Колчак, инспектируя фронт, в Перми встретился с Гайдой. Они переговорили резко, «на ножах», и прославленного чехословацкого генерала вызвали в Омск.
На встречу со своенравным командармом Колчак пригласил в свою резиденцию и председателя Совета министров, который по привычке захватил меня с собой.
За овальным столом в кабинете Верховного правителя сидели трое: насупленный Гайда, растерянный Муромский и хмурый Колчак. Я занял свое привычное секретарское место за отдельным столом у входа.
Первым заговорил чех:
– Я считаю действия начштабверха Лебедева неправильными, а его директивы – безумными. Он хочет, чтобы мы воевали по учебникам. Но у гражданской войны свои законы. Здесь не столь важна стратегия, сколько напор, внезапный рейд и настрой войск. Я воюю с большевиками, а он – с русским народом. Если наступление моей армии остановить, то она не только покатится назад, но и вообще развалится. Поймите, либо мы победоносно вступим в белокаменную столицу, либо будем эвакуироваться из Владивостока. Третьего не дано. Промедление смерти подобно.
