Поднялся занавес. На сцене возле костра, специально разведенного на железном листе, сидел шаман в священном облачении с большим бубном в руках. Он тихо ударил в бубен и запел речитативом, обращаясь к огню. Языки пламени, подчиняясь его заклинаниям, задрожали, как под порывами ветра, хотя в зале не было никакого сквозняка, а потом взвились вверх, словно в костер плеснули спирта или бензина. Хотя могу поклясться, ведь я сидел в первом ряду, что ничего в огонь шаман не плескал. Звук бубна то усиливался до громовых раскатов и больно ударял по ушным перепонкам, то становился совсем тихим, еле слышным, как биение человеческого сердца. Кам[77] вскочил на ноги и коршуном закружил по сцене, издавая гортанные жуткие звуки. Вдруг он внезапно замер и завыл как волк. Постепенно стал оживать бубен, зазвенели привязанные к спине колокольчики и как змеи зашелестели разноцветные ленты его облачения. Шаман впал в транс и раскачивался из стороны в сторону с закрытыми глазами. Его губы были плотно сжаты, но вой продолжался, словно исходил из живота. За спиной шамана пламя вновь взвилось с новой силой, и он, закатив глаза, начал дикую пляску. Тени огромных языков пламени бешено сновали взад-вперед, разноцветные ленты развевались, гулкий бубен то оглушал, то усыплял публику…
На какой-то момент я сам потерял контроль над собой, а когда пришел в себя, то увидел распластанное на полу сцены тело шамана и погасший костер. Полина тоже находилась в гипнотическом сне. Я осмотрелся по сторонам и ужаснулся: вся публика в огромном зале Общественного собрания спала или, как я, просыпалась. Я вскочил со своего кресла, но Григорий Николаевич, сидевший справа, ухватил меня за рукав и чуть ли не силой усадил обратно.
– Успокойтесь, Пётр Афанасьевич, – прошептал он мне на ухо. – Это нормальная реакция на шаманское камлание. В экстазе шаман общается с духами, и если прервать этот ритуал, то можно только навредить окружающим. Если он проиграет схватку с темными силами, может случиться великое зло.
Полина открыла глаза, и у меня отлегло от сердца.
– Странно. Я будто бы спала, – тихо произнесла она. – У вас очень усталый вид. Видно, я вас совсем замучила…
Грозный окрик полицмейстера прервал ее:
– Требую немедленно прекратить это безобразие! Быстро выведите людей из беспамятства!
Начальник полиции в сопровождении двух подчиненных затопал сапогами по проходу прямо к сцене.
– Что же он делает, этот солдафон? – ужаснулся Потанин.
Но полицмейстера уже было не остановить. Он взобрался по лестнице на сцену и подошел к бездыханному шаману.
– Я сказал – прекратить! – прокричал он во весь голос прямо над камом.
Но тот даже не пошевельнулся.
Потанин встал с кресла и попросил нас с Шаталовым помочь алтайцу.
– Он может так пролежать несколько суток и вообще никогда не прийти в сознание, – сказал Григорий Николаевич. – Пока полицмейстер не арестовал шамана, выносите его из зала и везите на извозчике ко мне домой.
В фойе было полным-полно народа. Все были заторможенные, некоторые вообще спали стоя, поддерживаемые своими товарищами. В гардероб выстроилась огромная очередь. Я не стал дожидаться, пока рассосется толпа, а передал наши с Шаталовым номерки Полине, чтобы она получила наши пальто. Мы же с Михаилом Бонифациевичем, как два заправских санитара, он – за ноги, а я – за руки, вытащили бесчувственное тело шамана на мороз. Благо, много свободных извозчиков дожидались окончания вечера, мы сразу погрузились в сани, укрылись кошмой и лихо полетели на Ефремовский взвоз.
Мария Георгиевна встретила нас недружелюбно. Ее вновь мучила мигрень, из‑за которой она даже не пошла на вечер. А тут еще мы принесли инородца без признаков жизни.
Мы уложили шамана на диван, тут приехали Потанин с Полиной и с нашими пальто. Увидев мужа в обществе молодой и красивой барышни, законная супруга с чопорной надменностью процедила сквозь зубы: «Добрый вечер», – и ушла в спальню, демонстративно громко захлопнув за собой дверь.
– Маня! Нельзя же так! – не выдержал Григорий Николаевич. – Это племянница моего друга Александра Васильевича Андреева и… – Потанин запнулся, – …хорошая знакомая Петра Афанасьевича.
Но Полина неожиданно поправила хозяина:
– Я – его невеста!
Дрожь пробежала по моему телу. Даже Григорий Николаевич немного растерялся, а потом радостно и одновременно облегченно, что появилась возможность избежать скандала, громко крикнул в направлении спальни:
– Ты слышишь, Маня? Полина – невеста Петра Афанасьевича!
Я не сводил с нее глаз. Она улыбалась и с ноткой извинения в голосе произнесла:
– Я подумала, что нам не стоит больше скрывать наши отношения.
Я радостно закивал головой.
А Потанин, как добрый Дедушка Мороз, расцвел в улыбке:
– Я так рад за вас, дети мои. Вы такая чудесная пара…
Но тут с дивана раздался стон.
– Шаман приходит в себя! – крикнул Шаталов.
Мы тут же бросились к нему.
