Кам приподнялся на диване и что-то бормотал на непонятном нам языке. Когда Григорий Николаевич приблизился к нему, он ухватил его за руку, прижал его ладонь к своей груди и стал быстро шептать туземные слова. Потанин изменился в лице. Радость сменилась настороженностью и тревогой. Шаман проговорил еще пару минут, затем выдохся и уронил голову на подушку. Но дыхание его теперь было ровным. Он просто заснул.
– Что он вам сказал, Григорий Николаевич? – поинтересовалась Полина.
– Он говорил о демонах? – уточнил Шаталов, немного знавший алтайский язык.
Бледный Потанин снял очки, словно они мешали ему говорить, и сказал:
– Я тоже не все понял. Кам хотел помочь людям, пришедшим на встречу с ним, избавить их от несчастий и болезней. Но когда он заговорил с духами, то понял, что взвалил на себя непосильную ношу. Души белых людей оказались во власти демонов. Некоторых он сумел изгнать, но очень сильные демоны, посланники Эрлика[78], остались.
– А кто такой Эрлик? – спросила Полина.
– Владыка загробного мира.
– А его посланники?
– Демоны войны.
– Типа «Бесов» Достоевского?
– Да-да… – растерянно произнес Потанин и добавил: – Я должен об этом тотчас же написать, пока не забыл. А вы можете идти.
– Но вы без Пети сможете? – засомневалась моя суженая.
– Ничего. Как-нибудь справлюсь. А если что, Пётр Афанасьевич завтра придет и разберет мои каракули. Или еще проще – надиктую на фонограф.
Мы обвенчались на Масленицу в Троицкой церкви. Полина стала моей законной женой и сменила свою девичью фамилию на Коршунову. Свадьба была очень скромной и немноголюдной. Из Иркутска приехала ее матушка, с которой мы быстро нашли общий язык. Гостями были только очень близкие нам люди: Шаталов с нештатной корреспонденткой своего журнала, Муромский со своей молодой женой, Потанин без жены да семейство Андреевых во главе с Анной Ефимовной, замещавшей своего ссыльного мужа.
Мы решили не обзаводиться собственным жильем в Томске. Флигель в усадьбе Муромского Полину вполне устроил. Правда, пришлось внести некоторые изменения в мой холостяцкий быт. Но с переездом ко мне Полины съемный флигель превратился в настоящий уютный дом. В свадебное путешествие мы решили поехать в Италию, но перенесли его на август, чтобы сполна насладиться средиземноморским теплом.
Я не возражал, чтобы моя жена пела в церковном хоре. Хотя сам, несмотря на ее многочисленные уговоры, в церковь не ходил. У меня вообще отношения с церковью неровные. И вовсе не потому, что не верю в Бога, наоборот, в душе я очень набожный человек. Верю в судьбу, в вькший разум и в то, что все случайности закономерны. Но попам я мало верю, потому что не вижу в них духовных авторитетов. Вот если бы Потанин был архиереем, я бы не пропустил ни одной его службы. Но он – откровенный гностик и этим заразил меня. Я даже на венчание согласился только потому, что иначе Полина не стала бы моей женой.
– Маня Андреева тоже начала ходить к нам в хор. Теперь мы втроем – Нина, Маня и я – разучиваем «Покаянный псалом». Я буду петь первым голосом. Во время Всенощной на Троицу поем в первый раз. Между прочим, даже Григорий Николаевич обещал прийти послушать. Неужели тебе нисколько не интересно, как поет твоя жена?
У меня не было другого выхода, и я согласился сопроводить Потанина в церковь. Давая такое обещание, я даже не предполагал, что мне придется его выполнять, ведь Потанин и православная церковь были для меня несовместимы.
Каково же было мое удивление, когда в конце напряженного рабочего дня, надиктовав почти целую главу своих «Воспоминаний» и еще полтора десятка различных писем, старик напомнил:
– Пётр Афанасьевич, вы не забыли, что мы с вами сегодня идем к Всенощной?
Служба еще не началась, но в храме уже было тесно и очень душно. К церковным запахам – лампадного масла, воска и мирра – паства привнесла свои: мыла, пота, чеснока, дорогих духов, дешевого одеколона, рыбы, лука и дегтя. После свежего, напоенного черемуховым и сиреневым ароматом воздуха весенней улицы казалось, что здесь вообще нечем дышать.
Но постепенно я обвыкся. Огляделся. Увидел Анну Ефимовну и поклонился ей. Она кивнула в ответ. Меня поразил Григорий Николаевич. Он быстро освоился в толпе прихожан. И хотя почти ничего не видел, но имел торжественный вид, словно предвкушал что-то очень значимое. И мне подумалось, что с таким же трепетом он бы стоял и на католической мессе, и на проповеди муллы в мечети, и в буддийском храме, и в еврейской синагоге. И неважно, что в нем нет фанатичной веры в Иисуса Христа как в единственного Бога-Спасителя. Для него это такой же исторический персонаж, как Будда, Магомет или Моисей. И он просто пришел в гости к старому доброму другу. Ведь он сам – такой же проповедник, гражданин мира и пророк. В его душе столько святости, что его примут за своего истинно верующие люди в любой религии мира. И мне сразу стало легко и свободно. Напряжение спало с моей души, и я тоже почувствовал себя здесь своим. Неважно, насколько истово ты веришь в того или иного бога, главное – что Бог есть в твоем сердце.
