Я уже писал, что всегда чувствую на себе чужой взгляд. На параде меня не покидало ощущение скованности, какое испытываешь, когда знаешь, что за тобой подглядывают в замочную скважину. И только в самом конце торжественного шествия мне удалось определить источник своего волнения.
Это был сильно заросший человек с густой бородой, в которой уже серебрилась седина, он стоял в толпе освобожденных ссыльных и время от времени устремлял на меня пронзительный колючий взгляд. Судя по осанке, человек был совсем не старый, но его внешний вид свидетельствовал о тяжелой жизни. Сильно потрепанная солдатская шинель сидела на нем мешковато, видать, была с чужого плеча. Очки да полицейская папаха без кокарды довершали его наряд.
Внезапно Полина почувствовала приступ тошноты, и мы стали выбираться из толпы. Очкарик последовал за нами. У поворота на Дворянскую было уже не так многолюдно, и до нас донесся крик.
– Пожалуйста, обождите!
Мы остановились и обернулись.
Преследователь явно устал. Он запыхался и кашлял, прикрываясь измятым и серым носовым платком.
– Ты не узнаешь меня, Коршунов?
Я отрицательно покачал головой, хотя его охрипший и прокуренный голос показался мне знакомым.
Он снял папаху и пенсне, поправил растрепанные волосы.
– А теперь? – спросил он еще раз.
Я ударил себя кулаком по лбу и уже хотел вскрикнуть на всю улицу: «Сашка! Чистяков!» – но вовремя спохватился, что я-то для всех немой, и без слов кинулся к нему с объятьями.
– Ну наконец признал франт старого друга. Ну ты и вырядился. Прямо как настоящий буржуй. А это кто? Твоя жена?
Я кивнул.
– Красивая. В такие глаза нельзя не влюбиться.
Привидение из прошлого беззастенчиво разглядывало мою смутившуюся жену и наконец решило представиться:
– Чистяков Александр Владимирович. Бывший однокурсник вашего супруга и его боевой революционный товарищ.
– Тот самый? – всплеснула руками Полина. – Петя мне так много про вас рассказывал!
– Так этот субъект еще и говорить умеет, а что же он со мной словно воды в рот набрал? – поймал на полуслове мою жену Чистяков.
Отпираться было глупо, и мне так хотелось поговорить со своим старым другом, что я открылся и для него.
– Это наша семейная тайна, – заговорщицким тоном сказал я. – Никакие медицинские светила – ни наши, ни заграничные – не смогли меня вылечить от немоты, а любовь Полины вернула мне дар речи. Поэтому я разговариваю только в семье. Для общества я по-прежнему немой.
– Ну ты, брат, даешь! – удивленно протянул Чистяков. – И ты не испытываешь от этого неудобств?
Я пожал плечами.
– А как же гражданский долг? Пропаганда идей революции?
– Я сполна его выполнил еще в девятьсот пятом, – отрезал я.
– Ах вот оно как! Значит, обуржуазился, омещанился, женился и решил пожить тихой семейной жизнью, а революцию пусть другие за тебя делают?
– Какую революцию, Саша? Она и так уже свершилась. Самодержавие пало, теперь будет республика, о которой мы с тобой мечтали.
– Какая республика? – в свою очередь переспросил он. – Буржуазная? Ну уж нет. Настоящая революция, брат, еще впереди. Россия только забеременела ею. Вот когда сломаем хребет всем помещикам и капиталистам, тогда и будет настоящая революция.
Видно было, что он разочаровался во мне и уже собрался идти прочь, но Полина задержала его вопросом:
– А вы где остановились, Александр Владимирович?
Он застыл в растерянности, развел руками и ответил:
– Да, собственно говоря, пока нигде. Я только сегодня приехал с ямщиком из Нарыма. Да вы не переживайте, как вас… Полина, товарищи меня приютят на ночлег.
Я не выдержал и высказался в адрес жены и друга:
– Вы думаете, у меня нервов нет? Если я большей частью молчу, то должен терпеть все ваши выходки? Вот что, Саша, хватит изображать из себя обиженную барышню. Мы с тобой не виделись одиннадцать лет, и каждый из нас шел своей дорогой. Поэтому давай посидим, выпьем и поговорим по душам. А утром, если захочешь, иди на все четыре стороны. Но сегодня ты – мой гость. И я тебя никуда не отпущу!
Наш политический диспут затянулся до самой ночи. Уже кукушка на часах известила о наступлении новых суток, но каждый из нас находил все новые доводы.
Чистяков тоже не сумел доучиться до диплома. Осенью 1907 года он с товарищами принял участие в «экспроприации», как он выразился, кассы технологического института, а точнее, в банальном грабеже и угодил за это на Нерчинскую каторгу. Оттуда бежал. В Москве на марксистской сходке был снова схвачен полицией и этапирован в Сибирь. Перед войной каторгу ему заменили ссылкой в Нарымский край, где он и провел последние пять лет. На поселении мой друг зря времени не терял, а тщательно занимался политическим самообразованием. Он изучил Белинского, Герцена, народников, анархистов, читал даже Ницше, но выбор остановил все-таки на Марксе. Теоретически мой оппонент был подкован весьма основательно и порой своими выкладками загонял меня в угол, и, чтобы выбраться, приходилось напрягать все мозговые извилины.
