Верхнеслободцы сказали тогда казаку, что старичок-то бахарь в какие-нибудь иные края наладился, они ведь, калики перехожие, не любят долго на одном месте толочься. А казак им:
– Может, оно и так, а может, оно иначе. Старичок вроде ни в какие дальние края не собирался.
Напоили казака вином, а он и говорит:
– Дешево не отделаетесь, соберите для меня миром двадцать ефимков, чтобы я век молчал.
Стали верхнеслободцы торговаться. Сговорились на десяти. Только ты, мол, казак, больше с нас ничего не спрашивай и про все забудь.
Так-то оно так, только покоя почему-то не стало. То девку родимчик забьет, то парень в постелю по ночам мочиться станет. А в 1636 году на Томе-реке такой ледяной затор сделался, что всю слободу по самые крыши залило. Вот так вам старичок и отрыгнулся! А вы думали, что? А ведь о наводнении и домовые предупреждали, веля собакам непрестанно лаять да рыть ямы возле дворов.
Весь свой скарб все же успели попрятать на чердаки али утащить на высокие места, на гору к самому Синему утесу. Вода-то сперва помаленьку прибывала, ставили мерные вешки, Богу молились, на лучину шептали.
Семка в долбленой лодчонке перевозил к горе узлы, горшки, корзины с добром, сундуки с платьем. Лошадей и скотину разместили на горе во временных загонах.
Помог Семен и Устьке с матерью их добро на гору перевезти. И надо же было случиться, что в лодке татарской долбленой сделалась течь, а вода – ледяная. Устька промочила ноги и заболела. На горе, в шалашике, сделанном на скорую руку, лежала в беспамятстве. Над ней причитала мать. И Семену так жалко стало подругу своего детства! А ну как умрет?
Взнуздал Семка коня и погнал на заимку к стрельцу Ипату. Был он неизвестно за что сослан в Сибирь. Мужчина ражий, голосом громкий. Грамотной.
Поселился Ипат в лесу, на отшибе. Его бывало спрашивали:
– Не боисси?
– Боюсь черта да бога да людей немного, а вообще-то я стрелец, хоть в поле, хоть в лесу, любому басурманину башку снесу!
Дом его на заимке был рублен из толстенных лиственниц, отделан кедром, целебным древом. Тын был, что твоя крепостная стена. И пасека у Ипата, и огромное поле, и даже маленькая своя мельничка на ручье.
Повез Семка Ипата в Верхнюю слободу. Осмотрел Ипат Устинью, лоб ощупал:
– Внутренний огонь у неё. Надо развести порошок семи трав толченых, вот он в туеске. Вот на листке – молитва, с молитвой давайте пить теплый отвар…
Прошел Ипат по горе, осмотрел залитую водой слободу и похвалил:
– Место под церковь выбрали правильно, её на холме заливать никогда не будет. Достраивайте быстрее, Господь вам в помощь.
Уехал из слободы Ипат. А дня через два и вода сошла. Солнышко пригрело, и на вспоенной половодьем земле травка буйно зазеленела. И Устька очнулась, на поправку пошла.
А мир Господень чуден в Сибири весной. Все наливается соком, спешит зацвести, дать завязь, чтобы успеть за короткое лето и плод вырастить.
Мужики дышали смоляной стружкой и ветром, рубили дерево, стружка летела, как тонкими кольцами завивалась. Сподобились вскоре церковь и под крышу подвести.
Написали в Тобольск-город архиепископу Герасиму, так, мол, так: храм есть, надобен поп-батюшка. К зиме ответ пришел: слободка маленька, попа не ждите, ему там руги-прокорма не будет.
А без молитв в божьем храме жизнь-то не та. Не успели убытки от наводнения подсчитать, в летнюю жару пожарище случилось. Хорошо – река рядом, а то бы все село сгорело. Но и трех домов жалко.
Недороды стали случаться.
Вспомнили тогда слобожане убиенного старичка. То ли это Коровья Смерть была, то ли в самом деле невинную душу загубили. Грех-то жить и не дает, и отмолить его негде.
Нашли могилку старичка, осиновый кол вытащили, поставили скромный крест.
Подумали, подумали и поехали стрельца Ипата в попы звать. А что же делать, если архиепископ отказал им?
Ипат отказывался, а потом, подумав, согласился. Оставил за себя на заимке хозяйствовать старшего сына, Ермолая.
Как приехал Ипат в слободу, первым делом из кисы своей посыпал на выделенном ему участке и возле церкви землицу, взятую им еще из Москвы, когда его оттуда высылали. Часть этой землицы он прежде на заимке высыпал, а остатнюю – тут. Посыпал да сапогом притопнул:
– По своей земле хожу, по московской!
Поповский дом строили всей слободой, потому и встал он быстро.
Для церкви каждый что-нибудь да принёс: кто воску ярого, кто икону, кто свечку.
И почал Ипат службу вести чинно, благолепно, как подобает.
И окропил Ипат слободу, чтобы меньше дьявольских страхов тут водилось. И лечить мог, и грамотки челобитные писать. Лучшего попа-батюшку и придумать нельзя. И полюбили крестьяне отца своего духовного, всякий день за советом шли.
Устинья нередко поглядывала на церковь да вздыхала. Бывало пойдет с серпом, травы резать, а Семка ненароком рядом оказывается. Рядышком стоят да молчат.
А дело было такое. Лавочник местный Андрон Веников Устькину мать в кабалу взял. Муж-то помер, коня нет, недороды случались. Семка помогал по-соседски, да конь-то у Тельновых один.
