Андрон Веников давал в голодное время Федоре в долг то ржицы, то соли, то мясца кусочек. Давал-то с добром, да всё записывал, и Федору руку прикладывать заставлял. Может, лишнего немало приписал, разберись, поди.
А недавно пришел к Федоре с младшим сыном Кешкой и говорит:
– Должна ты мне много. На полста ефимков набрала всего. Но если хочешь, ничего не будешь должна, а сам я у тебя по уши в долгу буду.
– Как это так? – спросила Федора, хотя отлично поняла, к чему лавочник клонит.
– Отдай Устьку за моего Кешку, и в расчете будем.
– О том надо Устьку спросить, против её воли я не пойду, она у меня одна, как сосеночка на утесе.
– Спрашивай да побыстрее, – сказал Андрон, – если же отказ, так долг сразу же верни.
Вот и встретились теперь Семен с Устькой вроде случайно, а думы их об одном. Семен молчит-молчит да и скажет:
– Что же делать нам? Спрашивал я батяню, нет у нас таких денег, чтобы с Андроном рассчитаться. Что делать – ума не приложу, хоть в воду с обрыва бросайся.
Устька смотрит на него, смотрит, и улыбка лицо озаряет:
– А помнишь, Семка, детишками были, ты меня калекой признал, не-то, мол, у меня отболело что. Так на что я тебе, такая… увечная?
– Ну уж ты, Устинья, скажешь, что мы тогда понимали? Оно смешно-то смешно, да все одно – невесело. Как же я без тебя буду?
Устинья не меньше Семена переживала да вида не показывала.
Гадала. Вышла раз на рассвете с первым куском во рту, первого встречного спросила: не придумает ли какое-нибудь имя. Мужик почесал затылок и сказал:
– Авдей!
А какой Авдей? В слободе лишь один Авдей и был – дед столетний. Потом воск в воду лила, получилось невесть что. Возле церкви ночью голоса слушала. Не было голосов, только утки где-то крякали да мыши в соломе шебуршали.
А однажды пришел к Федоре и Устинье поп Ипат и сказал:
– Ведаю вашу печаль. Я отдам ваш долг Андрону, а Устинья с Семеном мне потом потихоньку все выплатят. Будут робить, Бог поможет.
– Да ты как про нашу заботу узнал? – удивилась Федора.
Ипат погладил бороду:
– Птичка летела, слезинку уронила. А как по любви женятся, так ангелы в небесах поют, радуются…
Осиновая чешуя на маковке церкви от дождя покраснела. А Устькины губы – еще краснее. Отзвонили Устьке и Семке колокола, отвеселилась слобода Верхняя, за исключением разве Андрона и Кешки.
Ангелы в небе говорили:
– Споём! Споём!
А Семка да Устька остались вдвоем.
Раздевал Семка свою Устьку дрожащими руками. Сердце прыгало, вздрагивало, как зайчишкин хвост. А в глазах ходили круги, словно он долго смотрел на солнце.
Обнаженная Устька лежала перед ним, как золотая долина, полная невиданных цветов и райских благоуханий, да показалось Семке, что и сами райские плоды лежат перед ним.
И много раз в эту ночь они умерли и воскресли вновь, удивляясь: как это до сих пор они могли жить отдельно друг от друга?
Утром Устька капризно сказала:
– Сем, а разве нельзя, чтобы мы всегда были соединенные?
Семен, полушутя, ответил:
– Да я бы и рад, но кто будет хозяйство ладить? Ну, не хмурься, ночь-то ведь всегда будет наша…
В опалу попасть не так уж и трудно. В 1644 году в город Томский был сослан патриарший стольник Григорий Плещеев-Подрез.
Знатного рода был молодец: Плещеевы и Плещеевы-Басмановы бывало с одного блюда с царями вкушали. Бывали они и воеводами в разных городах, бывали советниками царей, служили посланниками в дальних странах. Григорий сам служил в Литве, видел и Данциг, Кёнигсберг, и Лондон, иохимталерами, а попросту – ефимками – сорил в заморских кабаках.
Знал Григорий многие иноземные языки. В чужих краях познакомился с алхимиками, чернокнижниками, волшебства у них всякие выведывал. Пытливый. Но не нашел таких, чтобы могли медь в золото обращать, разным мелким хитростям только и научили.
Патриарх Иосиф стремился получше укрепиться. Только что были смуты великие, и царь Михаил Федорович опасался всякой шатости. Иосиф написал поучение, остерегая народ и бояр от пьянства, непотребства и всяческой ереси. Пригрозил патриарх россиянам страшными карами на том свете, царь обещал то же самое на свете этом.
Однажды патриарх, оставшись один на один со своим стольником, напомнил вдруг, что служил Григорий Плещеев в Литве с одним человеком, который теперь в Тайном приказе обретается.
– Нам ведомо, – сказал патриарх, – что ты с ним вместе вино пьешь, да оба вы блуду предаетесь. Грех твой велик. Но ты можешь послужить святой церкви, узнавая у этого человека касаемое церковных дел. Они там иногда замахиваются даже на престол Господень. Ты отмолишь свой грех, если будешь хорошо исполнять мой наказ.
Плещеев дернул плечом, вскочил и выкрикнул:
– Ярыгой хочешь меня сделать? Грехами попрекаешь? Ты-то и рад бы согрешить, да нечем!
Сказал сгоряча и тут же пожалел о своих словах. Побледнел Иосиф. Хорошо еще, что никто таких слов не мог слышать. Глухо сказал патриарх:
– Выгоню в шею, палачам сдам.
Григорий в очи его уставился, руку вперед простер, пальцами щелкнул:
– На три дня язык твой отсохнет! Еще пристанешь, вовсе языка лишу!
