– То ли бор нашептал, то ли река напела, а только известно, что нынче собираются на Колмацкий торг враги напасть. Идёт по стойбищам говор, что от колдовства вымрет город Томский, сам понимаешь, что неспроста это.
– Спасибо, князь, что подсказал, а только и мы не даром хлеб царский едим. Наши лазутчики тоже кое-где есть. Охрану уже усилили. И все же за дружбу и привет земной поклон тебе, авось и мы тебе когда-нибудь сгодимся…
Вскоре пришла такая пора, что солнце взъярилось. Мудро это придумано и не нами. Бывает пора холоду, а бывает и – теплу. И перемены эти делают жизнь веселее. Вечное лето, как и вечная зима, быстро бы надоели. А так – всегда что-то новое.
Прогрело солнышко омуты речные и озерные до дна. До кипения нагрело речку Ушайку. Только с великой рекой Томой не управилось, больно глубока, быстра и холодна эта река. Рождает её алтайский ледник, и тысячи холодных подземных ключей питают её.
По жаре и Колмацкий торг открылся. Ехать к нему из Томского города, через мельничный мост, через Уржатку, да низом мимо Юртошной горы, мимо многих озер, стариц и проток. Дале – вид на огромную скалу, о которую Тома с разбега разбивается, делает поворот, крутит воронки, успокаивается ниже скалы. Там и перевоз.
На левом берегу огорожено прочным тыном огромное пространство, и чего там только нет! Люди – какие! Иной чернее печного горшка, только зубы сверкают, ни один толмач его не поймет, а тоже – человек! И баба у него, хотя и аспидного цвета, а дитенка к себе прижимает, и тоже совершенно черного. И видно, что не отмыть их никаким мочалом. И не жарко ему, даже палатку не натянет, сидит, ноги калачом свернет, а на голове цветное полотенце намотано. Иной серьгу, не то чтобы в ухо, в нос вденет, и радуется. В нос! Как казаки в Украйне волам вдевают. Но – торгует! Парчой златотканой, шелком, муслином, кисеей – воздушней утренней дымки над озером. Чернеными серебряными кувшинами, перстнями из поддельного золота.
А товару на торге! Таможенник-тиун писать в бумагах устал. «Оконечны слюдяныя, ложки карельчаты, колпаки с крашенинами, шубы бараньи, косы-горбуши, огнивцы железны, мыла костромския, ножи ярославския, свечной воск, гребни роговыя, гужи моржовыя, скобы судовыя, топоры чукрии с черенем…»
Пиши, служивый! Запиши ясашных со шкурами лисиц и песцов, соболей, белок, мужиков с кедровым орехом, репой, зерном. Или немцев вон тех. Сидят под пологом, пузырь со льдом у них, в квасок ледышки подбрасывают, пьют. И товар солидный: голландское полотно и нити, певучие малые зазвонные колокола.
Запиши верблюдов. Их нынче пришло двести голов. У которых – один горб, а у иных – так и два. Ну, не издевательство над скотиной? Не зря она губу отклячила.
Наваливают на верблюда поклажу больше, чем он сам. И, говорят, при этом он может без воды жить полмесяца и без еды – месяц. Тут станешь горбатым! А еще с этих верблюдов шерсть стригут, чтобы кошмы катать, а верблюдиц еще и доят.
Китаец опилки жрёт, в рот горящую бумагу суёт, изо рта огонь идёт, веером в ухо ветер гонит – поддувало! Ах, чтоб этого китайца разорвало!
Ребятишки продают сбитень, сваренный на меду, с добавлением травки – шалфея.
А вот – важня. Весовые меры здесь – кантыри. Тиуны, ямцы, берут со всякого товара десятину налога. Гири у торговцев проверяют. Кто с обманной гирей станет продавать, тому по царскому указу сии гири на шею прикуют, навечно!
На двух высоченных башнях, в которых ворота, сидят казаки, следят: а что на торге и вокруг него делается? Стены высоки, ворота открыты так, что зараз больше одного всадника не въедет, пешие тоже, чтобы шли по одному.
Какой-то угрюмый, с глазом огненным, сторговал у бухарца жеребца, кису свою развязал, высыпал бухарцу деньги в шапку.
– Ну, уртак, твое добро! Посчитай-ка серебро!
Бухарец считать начал:
– Бир таньга, еке таньга!
А этот покупатель коня своего плеткой – хлесь! Вылетел в ворота и быстрей молоньи помчался. А в шапке у бухарца серебро враз обратилось в черепки. Вай-вай-вай! Крик по торгу прошел.
Казаки кинулись за злодеем скакать, уж и кафтан ухватили его, а он мяукнул да гаркнул басом:
– Я – Гурбан!
И исчез.
А через день баба в Томском младенца приспала. Говорит:
– Снилось мне, что младенец мой черный весь и верещит так: «Я Гурбан, Гурбан, Гурбан!..» Вот испугалась я и придушила его…
А еще через день было. Казак дежурил возле всполошного колокола на башне. Вдруг в ухе заскреблось, зазвучало, словно жук в него залез какой:
– Бурлы-мурлы! Бурлы-мурлы!
Казак схватил фляжку, голову набок наклонил да в ухо вино залил. Думал – затихнет, а в ухе-то ка-ак гаркнет:
– Это я, Гурбан! Мне от вина худа нет, бурлы-мурлы, мне только веселее!
Казак с перепуга в колокол ударил, заметался народ:
– Али горит, али напали?
