Казаки на башнях на дорогу глядят: пыль, всадники, стрелы свищут. Развернули стрельцы пушку и по дороге – шарах! Пыль заклубилась, собаки в визг ударились. Колокола в церквах зазвонили, люди с полей домой кинулись. Скотина ревёт, калитки железными цепями гремят, кто-то из самопала пальнул, кто-то с крыши свалился.
– Запирайте ворота! Опускайте решетки!
Воевода на главную башню влез, немецкую зрительную трубку к глазу приставил, посмотрел, встряхнул трубку, еще раз глянул:
– Ни хрена нет!
Воевода белоснежный плат из кармана достал, трубку протер, в разные стороны смотрит – нигде, ничего. И вдруг в трубке зрительной глаз, черный, раскосый, подмигнул и в ухе воевода противный голос услышал:
– Это я, Гурбан! Ты не воин, а чурбан! Хи-хи-хи!
Воевода трубку немецкую о землю брякнул, плюнул на неё. Ухо пальцем поковырял и сказал:
– Сие все от жары блазнится. Впредь на дежурстве в карты не играть, вина не пить, караулы менять в два раза чаще. Не исполните – кнута отведаете. А который стрелец переполох сделал, у него из оклада вычтем!
И поехал воевода холодной водой обливаться, пить со льда квас, по новейшим немецким рецептам настоянный.
В это же самое время на север от Томского города, в часе ходьбы от него, в монастыре в устье Киргизки-реки, куранты заиграли не то, что надобно. Обычно они играли «Коль славен Господь во Сионе», а тут забористую такую басурманскую мелодию затарабанили: «Они были бы там, мы были бы там!» Словно бубны в частом ритме стучат. И в ритме мелодии этой козлиный голос поёт: «Я Гурбан, Гурбан, Гурбан!»
Игумен, старец Варлаам, настоятель, летописец, золотую цепь патриарха Константинопольского имеющий, поначалу подумал: не дурачится ли кто-либо из иноков? Глянул, а циферблат часов крутится в обратную сторону. Горе!
Послали конного в город за мастером-немцем, хоть и не православный он, да в часах понимает. А часы свое долдонят:
– Я Гурбан, Гурбан, Гурбан!
Противно было слышать это. Она и речка-то здешняя Киргизкой зовется потому, что в прошлые года навалились здесь кыргызцы на монастырь, обложили обитель, а стены слабые были.
Тогда монахи, которые помоложе, усадили старцев в большую ладью, дали им Казанскую икону с изображением Божьей Матери. И держал самый старый эту икону, сидя на носу лодки. И пошла лодка сама собой из устья Киргизки и далее – против течения реки Томы. И зашла потом лодка в устье реки Ушайки и по той реке приплыла к Ушайскому озеру, где бревенчатая пристань. И сошли старцы на пристань, поя хвалу Господу, и подмоги монастырю просили.
Помощь опоздала. Разграбили киргизцы монастырь и сожгли.
Погибло в битве за монастырь семьдесят молодых иноков. Не о них ли молятся нынешние монахи? Не о них ли чистой печалью печалуются? А тут – на тебе – Гурбан!
Осенил отец игумен часы крестным знамением, они и вовсе остановились. Зато и тарабарская музыка умолкла и голос противный исчез.
А вечером того же дня на Юртошной горе колмаки да бухарцы сидели, в юртах с ними был тайный мурза, одетый простолюдином. Сидит, ноги калачом, холеную бородку поглаживает. Кумыса надулся, аж пузо свисает. «Яхши-болсын!» – говорит.
Тайное сборище. Но двое там, с вида нерусские, да под татарскими халатами у них кресты спрятаны. Может, их там за турков приняли: носы большие, глаза навыкате с красными прожилками. А были это – греки, Петр да Максим.
Лет десять назад они в Томском с казаками прибыли, которые их из туретчины вызволили. В домах они жить не захотели, в пещерах на склоне Воскресенской горы обретались. Скала отвесная, а в ней дорога рублена, а рядом – пещеры, с ручьями из них вытекающими. Там они и спали на соломе, пили из ручья, бороды не стригли, задубели.
Кто не идёт, всякий им копеечку либо корочку даст, помолитесь, мол, отцы, за нас грешных. А иному Петр и Максим натянутой веревкой дорогу преградят.
– Что, отцы мои, путь загородили? – удивится казачина.
– Брат, вернись, помирись с братом своим! – отвечают.
А казак-то и вспомнит: верно, согрешил, поругался. Заплачет, да и мириться пойдет.
Случалось Петру с Максимом болящих исцелять, советы мудрые давать. Звал их игумен Варлаам жить в обитель, отказались – видение им было.
И вот теперь сидели они в юрте той бесовской, а была она на самой вершине горы у Юртошного озера, заросшего красноталом, зверобоем, белыми и желтыми кувшинками.
Сидевшие в юрте ели халву, непонятные фрукты всех цветов. Съел Петр одну синюю грушу, и нос его тотчас принял грушевидную форму, басурманское кушанье крещеному человеку – яд!
Тут мурза хлопнул пухлыми ладонями, и вышел в круг с бубном главный шаман. На бубне, как на блюде, лежала горстка мухоморов. Он их брал губами и ел. Потом ка-ак ударил колотушкой в бубен, да ка-ак подскочил! И – айда плясать. Скакал, пока пена изо рта не пошла, тогда свалился и стал выкрикивать что-то на жабьем языке. А Петра с Максимом Господь сподобил, и поняли они всё. Предсказал шаман, что будет в Томском смута великая. Казаки и их начальники между собой передерутся. Так сделает шайтан по просьбе великого шамана.
