– Из скольких частей состоит Адам? – Григорий отхлебнул из стакашка. – Из семи. Тело – от земли, кости – от камня, кровь – от Красного моря, чтобы шумела в радости и в горе, глаза же – от солнца, мысли – от облаков, волосы – от дыхания, а душа – от света. Её в Адама вдохнул Господь, и дал власть над всем видимым и невидимым, в водах, в горах, на земле и на небе.
– Из чего же баба состоит? – спросил Бадубайка.
– Ева изваяна из ребра Адама, она табаку и вину сестра. Сладка отрава сия, друзья, а и не отравиться – никак нельзя!
– Вот, хоть бы мою Аграфену взять… – заговорил Тишка Хромой. Его перебили:
– Пошел ты со своей Аграфеной! Пущай Григорий бает, больше нашего знает, у самого патриарха стольничал!
– Есть чего кушать, да есть кому слушать! – продолжил Григорий. – Рогатой скотины – вилы да грабли, хорошей одежи – мешок да рядно. То-то и оно! Нищий рад и тому, что сшили новую суму. Будь пьян водицей, а сыт – крупицей. Иуда сребреникам удивился. А после взял и удавился. Не гонись за богатством, а гонись за братством.
– Богатство тоже не помешало бы! – снова всунулся в речь Григория Тихон.
– Безрукий кису украл, голопузому за пазуху засунул, слепой подглядел, немой заорал, безногий догнал. Пропало богатство, осталось лишь братство. Когда это было? Когда корова пол языком мыла, случилось такое веселое дело, – собака над городом нашим летела, несла голубой сарафан на шесте, да звездочка свечкой горела в хвосте. Ни в нашей земле, ни в Литве, ни в ливонах, не видел я счастья в одежках червонных. А кроме свободы и доброго хмеля, не вижу я счастья на свете и цели.
– Эк, чешет, – вздохнул Тихон, – сразу видно, что – непростой… Давайте играть начнем.
– Ты и так у меня на полгода заигран, – отвечал Плещеев, – иди мне дом строй.
– Я крест ставлю, ты должен играть, вдруг я отыграюсь, почем ты знаешь?
Тихон дрожащей рукой метнул из стаканчика три черных кубика с белыми пятнышками. Выпало две тройки да одна шестерка.
– Одеяло алого цвету, ляжешь спать, а его и нету! – воскликнул Григорий, в свою очередь выбрасывая кости из стаканчика. Выпало три шестерки.
Григорий забрал серебряный Тишкин крест. Тишка бледнел, краснел, кусал губы и вдруг заорал:
– Дьяволу душу продал! И сам дьявол! У тебя шерсть по всему телу растет!
– Не косись середа на пятницу! Знаешь, что сказал монах? Мол, дернул его черт на свечке яичко спечь, а черт и говорит: «Да я сам такое впервые вижу!» Так что, милый друг, иди полы в доме стелить, да стели получше, а то вечером без опохмелки останешься.
Пошел Тишка, повесив голову, где ж ему было знать, что у Гришки – подменные фишки? В одну из граней кости свинец вделан, и всегда этот костяной кубик падает шестеркой вверх.
А застолье продолжалось. Кто-то предлагал игру, проигрывал, уходил, тут же являлись другие.
– В карты! – вскричал Татубайка. – В кости мне сегодня что-то не везет.
– А на что играть будешь? – поинтересовался Григорий. – Лучше квас сегодня, чем каша завтра. Вы мне долги в запись пишите, шелком вышивать рогожу, оно всегда – себе дороже. Слуг своих больше на кон не ставь, с них – ни плотники, ни в поле работники. Ты бабу свою на кон поставь.
Татубайка вскочил, ухватившись за рукоять кривой сабли.
– Не хочешь – не надо, тогда иди, не мешай играть.
– Ладно, ставь против бабы сто ефимков.
– Ты сам, со всем добром своим, столько не стоишь. Десять ефимков против.
Тут вскочил второй князец:
– Тоже хочу играть! Тоже бабу ставлю да лодку новую.
– Твоей лодке, Бадубайка, пятак – красная цена, да и баба твоя почти старуха, – сказал Григорий. – Да ладно, сдам и тебе, помни мою доброту. Против бабы и лодки – десять ефимков…
Григорий подвинул к игрокам стакашки с вином, в которое успел всыпать аглицкого порошка, за науку князцы должны платить. Бадубайка с Татубайкой от выпитого обалдели. Григорий отлично видел обратную сторону их карт в бронзовом зеркале, висевшем у них за спинами.
– Крыто!
Глянул Бадубайка, а с аглицкой карты аглицкий дурачок в колпаке с колокольцами ему язык кажет.
Анфиса в поварне дурачку Федьке сказала:
– Поди, еще собаку где-нибудь на петельку поймай да приведи, а то жрать не дам.
– Келяс селям! – сказал дурачок, думая, что говорит по-турецки. Хлопнул дверью. Минуты не прошло, а он вернулся уже «с барашком».
– Ты че принес-то, дурак! – заругалась Анфиса. – Дохлая! На какой помойке нашел?
Еремей сказал:
– Ладно, не шумите, пусть Палашка обдерет побыстрее да сразу на жаркое пустит, да перцу в мясцо поболе, пьяные не поймут, сожрут…
Федька получил в награду два пирожка с горохом.
Свечерело. Григорий смахнул карты со стола:
– Ну, князцы, пора и расчет держать. Сядем на коней, да – за бабами вашими, а потом и ко мне – в гости…
Вот и дом Григория. Недостроен, но в окна уже вставлены свинцовые вертикальные ромбы с толстыми красными стеклами. В центр каждого ромба вписан овал голубого стекла.
