Кампеадор кажется неразумным, когда один, без поддержки какой-либо государственной организации, подступает к Валенсии — без средств, даже без дневного запаса провизии, исполненный решимости вернуть себе власть, которой его лишили во второй раз, и на сей раз ему противостоит такой враг, которого не смогли одолеть сильнейшие государства Испании; Сид в одиночку намерен сделать то, чего не сумел сделать христианский император, и сделать это в противоборстве с императором мусульманским. Этот октябрьский день 1092 года увидел проявление высшего героизма. Твердая воля одолела капризную фортуну с ее резкими перепадами настроения, пригвоздила ее своевольное колесо к месту, и сметающий все, сокрушительный бег времени словно замер.
Лучшую похвалу сверхчеловеческой энергии Сида дает Ибн Бассам. Со страстным восхищением, смешанным с ненавистью, он пишет через десять лет после смерти героя: «Могущество этого тирана давило все сильнее; тяжелым бременем оно легло на прибрежные районы и на горные плато, вселяя страх в души и тех, кто был рядом, и тех, кто находился далеко. Его неуемное честолюбие, его неистовая жажда власти наполняли сердца ужасом. Однако неизменная и разумная энергичность, мужественная твердость характера и геройская отвага делали этого человека — бич своего времени — чудом среди величайших чудес Бога».
Так враг-мусульманин — подобно Мандзони в оде, посвященной Наполеону, — благоговейно склоняет голову перед глубоким следом созидательного духа, который Господь запечатлел в этом герое.54
Никакой пророк не принимается в своем отечестве55
В начале своей деятельности Сид полностью посвятил себя политической жизни и борьбе за удовлетворение претензий Кастилии к Леону и Наварре. Он определил исход кризисного момента испанской истории: благодаря победам Сида как альфереса Санчо II политическая гегемония, ранее традиционно принадлежавшая Леону, перешла к Кастилии.
Король Санчо и его альферес были замечательной парой: король воплощал смелое честолюбие, вассал — умеренность и удачу. Оба намеревались перекроить карту Испании по своему вкусу. И хотя история есть в огромной мере порождение коллективного начала и лишь в малой — индивидуального, мы имеем полное право предположить: если бы эту удачливую пару не разбило убийство в Саморе, вторжение из Африки было бы остановлено и Реконкиста закончилась бы намного раньше.
Но в результате предательского убийства Санчо II и изгнания его альфереса единство Кастилии и ее Кампеадора было разорвано. Разорвано по тяжкой вине Альфонса VI, как отчетливо видели современники и как сформулировала в знаменитой похвале изгнаннику старинная «Песнь»:
Однако виноват в этом не только лично монарх. Когда леонский король взошел на трон Кастилии, кастильское общество приняло сторону сильного и отшатнулось от Сида, более не желая признавать достоинств изгнанника.
Непонятый и отторгнутый, Кампеадор был вынужден покинуть Кастилию и проявлять активность в отдаленных землях; он искал поддержку в иностранных королевствах, где с трудом обрел союзников — сначала графа Барселонского, а потом короля Арагона: каталонцы и арагонцы, поначалу настроенные враждебно, все-таки оценили героя раньше кастильцев Альфонса.
Это перемещение сферы деятельности Сида и области, где он стал известен, отражено в литературе. Дюмериль и Мила давно заметили, что первая известная песня, повествующая о Сиде, «Песнь о Кампеадоре (Carmen Campidoctoris)», написанная по-латыни сафической строфой, имеет не кастильское, а каталонское происхождение. Позже я (безотносительно к «Саrmen») доказал, что второй поэтический документ, «Песнь о моем Сиде», тоже был написан на территории, которая в то время называлась Кастилией, но в эстремадуре, то есть в пограничной области, в земле Мединасели, причем поэтом, который даже говорил не так, как кастильцы из Бургоса, — вплоть до того, что он иначе произносил дифтонг
