Но тогда как объяснить великолепные серьги с сапфирами и бриллиантами, которые тоже лежали в шкатулке?
– Господи! – выдохнула я, сразу узнав сережки, которые отец подарил маме на тридцатую годовщину свадьбы.
Мама ни за что не рассталась бы с ними.
«Серьги! – услышала я ее отчаянный крик, и слово пугающим эхом разнеслось в голове. – Серьги! Серьги!»
Тогда я предположила, что мать говорит о новых сережках, которые были на мне, но не пыталась ли она сказать мне что-то совсем другое? Неужели мама знала, что Элиз украла ее серьги?
Я села на край кровати. Серьги обжигали ладони, словно тлеющие угольки.
Я услышала шаги, потом – тихий стук в дверь.
– Джоди! – позвала Элиз. – У вас там все в порядке?
Я быстро спрятала серьги в складках своего платья. Нужно было время, чтобы понять смысл моего открытия. Время, чтобы решить, как поступить.
– Все хорошо, – откликнулась я. – Сейчас выйду.
Наверное, мне стоило уволить ее в тот же момент.
Но, как говорится, задним умом мы все крепки, и теперь легко заметить собственные ошибки. Но тогда я слишком разочаровалась и запуталась в собственной жизни и отчаянно хотела найти правдоподобное объяснение присутствию маминых сережек в шкатулке сиделки.
Вместо того чтобы рассказать отцу или прямо спросить у Элиз, я просто спрятала серьги в кошелек, приняв осознанное – и трусливое – решение хранить молчание. Во всяком случае, пока. Пока не появится время все обдумать.
Остаток утра я резвилась с детьми в бассейне. Мы даже остались на обед.
Перед отъездом я поднялась наверх к маме в надежде, что она сможет развеять мои подозрения и дать столь нужные ответы, но она еще спала.
– Она всегда так много спит? – спросила я перед отъездом.
– В последнее время все больше и больше, – призналась Элиз. – Понимаю, вам тяжело. Но постарайтесь увидеть в этом хорошее: так она не страдает от боли.
– Вы даете ей больше снотворного, чем обычно? – спросила я.
– Только то, что прописал врач, – ответил отец.
В его голосе отчетливо слышалось раздражение. Он не любил расспросов.
– А когда доктор в последний раз заходил к маме?
– Мы разговаривали на этой неделе, – произнес отец, уклоняясь от прямого ответа.
– И?
– Джоди! – взорвался папа, и в самом моем имени прозвучал упрек. – Твоя мать неизлечимо больна. В лучшем случае ей осталось еще полгода. Сейчас мы можем только позаботиться о том, чтобы она как можно меньше страдала.
Я кивнула, чувствуя, как глаза наполняются слезами.
– Бедняжка… – пробормотала Элиз, обнимая меня и прижимая к себе.
«Проявила бы она такую теплоту, обнаружив, что серьги пропали? – подумала я. – И когда она заметит их исчезновение? Будет ли часами лихорадочно разыскивать серьги или сразу поймет, что я нашла их и забрала?»
Что она будет делать дальше?
– Не плачь, мама, – произнес Сэм, прерывая ход моих мыслей.
– А что значит «неизлечимо»? – спросила Дафни.
– Это значит, что бабушка не поправится, – тихо объяснила я.
Мой сын был не столь деликатен.
– Это значит, что она умрет, – заявил он.
– А ты тоже умрешь, мамочка? – по пути домой спросила Дафни с заднего сиденья.
– Нет, милая, – ответила я. – До этого еще очень далеко.
– Я не хочу, чтобы ты умирала.
– Не умру. Не тревожься.
Хватает и того, что я тревожусь за всех нас.
В тот вечер Харрисон вернулся домой только к полуночи.
Я пыталась его дождаться, но в конце концов около десяти уснула в общей комнате. Услышав, как его машина въезжает в гараж, я проснулась и выключила телевизор.
Спустя несколько секунд дверь открылась, и муж вошел в дом.
– Как все прошло? – спросила я, когда он направился к лестнице.
Харрисон вздрогнул.
– Черт! Ты меня напугала!
– Извини.
– Ты чего это сидишь в темноте?
– Тебя ждала, – стала объяснять я, но он уже начал подниматься по лестнице.
– На дорогах сплошные пробки, – бросил он через плечо, словно рассыпая пригоршню соли. – Всю обратную дорогу еле плелся. – Он вдруг остановился на верхней ступеньке. – И для сведения: я был один. Рен осталась у родителей. Которые, кстати, оказались очень милыми людьми.
– Уверена, так и есть.
– Они устроили потрясающее мероприятие.
– Я рада. Послушай… Прости за недопонимание, – заговорила я, следуя за ним в спальню.
– Недопонимание, – повторил он, словно впервые услышав это слово.
– Я правда не помню, как ты говорил, что подвезешь Рен. Но это важно, – добавила я, пока он не перебил. – Я не пыталась тебя ни в чем обвинять и прошу у тебя прощения.
– И ты прости, – сказал он, хотя по тону было понятно, что мы извиняемся за разные вещи.
Очевидно, муж не считал, что поступил неправильно. Я сожалела о своем поведении, и он тоже сожалел о моем поведении. Поэтому, наверное, мы все же извинялись за одно и то же.
– Так как все прошло? – снова спросила я.
Харрисон начал раздеваться.
– Отлично. Очень удачно все сложилось.
– Неудивительно.
Я отвернулась, вспомнив, как прошлым вечером смотрела на другого раздевающегося мужчину.
И сама ему помогала.
– Много гостей было? – продолжила расспросы я, встряхнув головой, чтобы отогнать нежеланное воспоминание.
