– Который что?
Трейси вскочила.
– Ничего. Мне пора.
– Да, тебе пора.
Сестра отнесла пустой бокал на кухню и затопала к входной двери.
– Не трудись вставать, – бросила она, не оборачиваясь. – Я сама найду выход.
– Катись к черту! – рявкнула я и вскочила, когда за ней закрылась дверь.
– Что у вас там происходит? – крикнул сверху Харрисон.
Я посмотрела под ноги и обнаружила, что нечаянно опрокинула бокал.
– Вино пролила, – ответила я мужу, глядя, как темно-красная жидкость растекается по коврику из сизаля, словно кровавое пятно.
Должна признаться, что никогда не любила Рождество, пока не появились дети.
Наверное, потому что у меня не было шанса поверить в Санта-Клауса: Трейси лишила меня такой возможности, когда мне было четыре. Она услышала новость в школе от старших детей и не могла не поделиться ею со мной.
– Санты не существует, – заявила сестра без обиняков. – Это мама и папа наполняют наши носки и кладут подарки под елку.
Я тут же бросилась в слезах к маме, умоляя ее сказать, что Трейси врет.
– Слава богу! Больше не придется продолжать этот нелепый цирк, – ответила мать.
Дальше праздник больше походил на обязанность, чем на волшебство. Мы послушно вешали носки на каминную полку в гостиной в сочельник, чтобы наутро найти в них остатки конфет и апельсинов из холодильника. Мы притворно удивлялись полученным подаркам. Трейси еще за несколько недель до праздника находила, где они спрятаны, и открывала коробки. Даже ребенком я понимала, что ее подарки намного лучше и уж точно дороже моих. Отец считал игрушки слишком легкомысленными, поэтому их мы получали редко. И среди них никогда не бывало Барби, которую я всегда просила у фальшивого Санты в супермаркете – просто на случай, если он все же не фальшивый.
Став старше, я пыталась компенсировать былые обиды, покупая Трейси и родителям самые хорошие подарки, которые только могла себе позволить. Я и тогда понимала, что подобные попытки добиться их расположения выглядят жалко и абсолютно не работают. Что бы я ни выбирала – а в один особо памятный год это были свитер для Трейси, шелковый шарф для мамы и жилет для отца, – все было не то.
– Не в моем стиле.
– Терпеть не могу такие цвета.
– С каких это пор я стал носить жилеты?
Сценарий более или менее повторялся из года в год.
Радости становилось меньше.
Тревоги становилось больше.
С приближением Рождества я все меньше ощущала радости и все больше – беспокойства. Только после того, как мы с Трейси покинули родительский дом и папа с мамой отказались от утреннего ритуала, я смогла вздохнуть с облегчением. Мы все равно обязаны были присутствовать на рождественском ужине с пересушенной в духовке индейкой со всем причитающимся гарниром, но от нас больше не требовалось привозить подарки, хотя маму всегда немного расстраивало, что она ничего не получает.
Все изменилось, когда у нас с Харрисоном родились свои дети. Рождество наконец-то стало радостным событием, полным подарков и смеха. Изобилие видеоигр под елкой. Десятки супергероев и мягких Супер-Марио, а иногда и Барби.
Поначалу мы еще заставляли себя приезжать к родителям на рождественский ужин, но по мере ухудшения маминого состояния традиция прекратилась. Я пыталась вместо этого приглашать родных к нам, но они всегда отказывались. Трейси могла пообещать отметить праздник с нами и не прийти в последний момент. Это зависело от других приглашений, которые она получала. Меня такое положение устраивало. Трейси и есть Трейси. И что бы она ни думала, я без проблем принимала сестру такой, какой она была. Да, ее самовлюбленность иногда бесила, и да, Трейси могла быть поверхностной и нетактичной, но еще она бывала милой и смешной. И в любом случае всегда беззастенчиво оставалась собой.
И это одна из причин, почему я любила сестру.
И почему скучала по ней, когда мы были не в ладах. А именно так и было в первое Рождество после смерти мамы.
В тот год праздник прошел без лишней торжественности. Я пригласила на ужин папу, но он, как и ожидалось, отказался. Трейси тоже.
– Спасибо, но у меня уже есть планы, – сказала она.
Позднее я узнала, что она ужинала с отцом и Элиз.
Мне было больно, но я не отступила от прежнего решения и не стала обижаться. Я не собиралась позволить Элиз разделить нас с сестрой.
К тому же происходили и другие события.
Харрисон наконец-то закончил роман, над которым работал бо́льшую часть последних пяти лет.
– Готово! – объявил он, спускаясь по лестнице. Его руки прогибались под тяжестью рукописи.
– Замечательно! – воскликнула я. – Поздравляю!
– Кажется, это лучшее, что я написал в жизни.
– Как здорово! Я за тебя очень рада. Дашь почитать?
Он ответил не сразу.
– С одним условием.
– С каким?
– Что ты будешь со мной совершенно честна. Если ты решишь, что роман хорош, так и скажи. Но если сочтешь его отстойным, не надо врать.
– Уверена, мне он понравится.
– Ты должна пообещать, что скажешь правду. А иначе нет смысла читать.
– Хорошо. Обещаю.
Он передал мне все шестьсот страниц только что распечатанной рукописи.
– Еще теплый, – рассмеялась я в возбуждении.
