Я убеждала себя, что нежность вернется, когда Харрисон наконец закончит свою чертову книгу. Успех и признание, которые принесла первая публикация, хоть и дали поначалу веру в себя и чувство удовлетворения, со временем превратились в камень на шее, который тянул вниз. Если Харрисон сумеет наконец сдать вторую книгу, то наверняка избавится от этого груза. Сможет считать себя настоящим писателем, а не однодневкой, литературным эквивалентом группы одного хита.
Я пыталась представить себе, каково ему сейчас, в какой тревоге и разочаровании мужу приходится жить каждый день. Точно так же я представляла себе, каково это – оказаться на месте моей мамы. Однако различие состояло в том, что Харрисон сам выбрал свой путь, а у мамы выбора не было.
И все же я почему-то подвела их обоих.
Что касается моих отношений с Трейси, то мы едва разговаривали. Я позвонила поздравить сестру с Новым годом, она поздравила меня в ответ, но после мы почти не созванивались, если я не делала первый шаг. Я приглашала Трейси на ужин; она вежливо отказывалась. Я спрашивала, как у нее дела; она отвечала, что нет ни минуты свободной: занимается фитнесом с новым персональным тренером, изучает возможность ведения собственного блога, берет уроки актерского мастерства и ищет агента.
День святого Валентина пролетел незаметно. Я получила всего две валентинки – их сделали мои дети. «Лучшей мамочке на свете!» – значилось на карточке Сэма; «Мама, я тебя люблю!» – написала Дафни. Обе надписи сопровождались удивительно похожими рисунками круглолицей кудрявой женщины с палочками вместо рук и ног и широко открытыми глазами, выражение которых могло показаться как радостным, так и безумным. Открытки я поставила на рабочем столе как напоминание о том, что в мире есть хотя бы два человека, которые безоговорочно любят меня.
– Тук-тук! – произнес женский голос, после чего раздался тихий стук в дверь.
Я положила открытки на место. В дверях показалась голова Стефани Пикеринг, надежно защищенная жестко уложенной шапочкой светлых волос.
– Есть минутка поговорить?
Я жестом предложила ей сесть.
– Все хорошо?
Стефани примостилась на краешке стула перед моим столом и наклонилась вперед, демонстрируя впечатляющий вырез белой шелковой блузки. Потом она закинула одну стройную ногу на другую и улыбнулась, показав идеально белые виниры. Эта улыбка украшала рекламу на скамейках по всему городу. Я содрогалась при мысли, сколько раз Стефани приходилось слышать от пьяных мужчин похвальбу, что он сидел у нее на лице.
– Как поживает твой отец? – спросила она.
– Хорошо, – ответила я, хотя не говорила с ним уже несколько дней и не видела его несколько недель.
– По-прежнему живет на Скарт-роуд?
– Да.
– Хорошо справляется после ухода твоей мамы?
Я кивнула, хотя всегда терпеть не могла слово «уход». Как будто мама просто вышла за дверь.
– Кажется, да.
– Отлично, – сказала Стефани. – Кстати, а сколько ему лет?
– Почти восемьдесят.
– Ого! Наверное, нелегко жить в таком большом доме, особенно в его возрасте.
– Согласна.
– Тебе не кажется, что папе было бы лучше в квартире?
– Совершенно согласна.
– Или в интернате для престарелых. Хорошем, разумеется.
– Разумеется.
– И?..
– И? – повторила за ней я, прекрасно понимая, к чему она клонит; риелторы – одни из самых бесцеремонных людей в мире.
– Так вот, – решилась Стефани, – у меня есть покупатель, готовый заплатить большие деньги.
– О какой сумме мы говорим?
От прозвучавшей цифры у меня просто перехватило дух.
– Ух ты!
– Думаешь, твой отец готов рассмотреть предложение?
– Честно говоря, не знаю. Тебе придется спросить у него.
– Я надеялась, что ты сама с ним поговоришь.
– Вряд ли это хорошая затея…
– Просто прощупай почву. Если он хоть немного заинтересуется, остальным займусь я.
Я вскинула руки, обещая постараться, но при этом предупредив, чтобы она не слишком надеялась.
– Отлично, – сказала Стефани и пошла к двери, чуть покачиваясь на десятисантиметровых каблуках. – Конечно, чем раньше, тем лучше.
– Разумеется.
– Будешь держать меня в курсе?
– Да, обещаю.
«Какого черта? Что я теряю?» – решила я, слушая, как в коридоре стучат каблуки Стефани.
Теперь, после смерти мамы, у отца не было причин оставаться в этом мавзолее. К тому же вот и подходящий повод избавиться от Элиз.
В худшем случае отец просто откажется.
Поэтому я взяла трубку и позвонила ему. Я подождала четыре гудка, размышляя, что трех звонков достаточно, чтобы подойти к домашнему телефону на кухне и посмотреть, кто звонит, а на четвертом решить, поднимать ли трубку. Мне почти польстило, что на звонок ответили.
– Здравствуйте, Джоди, – приветствовала меня Элиз. – Как мило, что вы позвонили.
– Как дела? – спросила я.
– Очень хорошо. А у вас?
– Замечательно. Я хотела…
– Как ваши чудесные дети?
– Отлично. Я бы хотела узнать…
– А Харрисон?
– Превосходно. Занят книгой.
– Невероятный талант!
– Да. Отец дома? – удалось спросить мне прежде, чем она снова успела меня перебить.
– Да, дорогая, но он сейчас немного занят.
– Мне нужно с ним кое о чем переговорить. Как думаете, я могу подъехать, скажем, примерно через час?
Последовала секундная пауза.
