К счастью, Харрисон за время поездки, видимо, пришел к тем же выводам, что и я. Словно решив искупить вину за то, что бросил меня в одиночку переживать смерть мамы и ее неприятные последствия, он стал внимательным и заботливым. Прекратил жаловаться на мой рабочий график, начал помогать по дому, играть с детьми и открыто проявлять свою любовь ко мне.
Наш брак, казалось, снова вошел в колею, и я решила никогда больше не совершать ошибок, способных пустить его под откос.
Что касается отца, то я последовала совету Роджера и стала звонить каждую неделю, твердо решив не обрывать связь. Разговоры были короткие и часто бесполезные: мы редко обсуждали что-то кроме рынка недвижимости или погоды. Но я продолжала упорствовать.
Чаще всего трубку брала Элиз, которая неизменно отвечала дружелюбно и вроде была не прочь поболтать. Как и с Харрисоном, я изо всех сил старалась быть вежливой, не обижаться, не делать поспешных выводов, не давать воли своей «паранойе».
Чем вступать с Элиз в борьбу, где меня ждет неизбежное поражение, я предпочла утопить ее в доброте. В конце концов, любая женщина, способная ужиться с моим отцом, заслуживает снисхождения. Если честно, то, невзирая на мотивы Элиз, она облегчала мне жизнь.
А в тот момент я отчаянно нуждалась в том, чтобы жизнь стала немного попроще.
От Трейси я знала, что Элиз переехала наверх и стала открыто делить постель с отцом. Я невольно гадала, скоро ли парочка переедет в другой конец коридора в хозяйскую спальню.
В глубине души я была в шоке. Господи, мама ведь только умерла! Не рановато ли отец решил официально завести подружку? Но с другой стороны, я понимала, что отец не молодеет и, конечно же, имеет право на любые радости жизни, какие только найдутся.
– Вообще-то она довольно прикольная, – заявила мне Трейси как-то вечером, когда мы сидели в общей комнате у нас дома, допивая бутылку красного вина и любуясь только что наряженной рождественской елкой.
Было почти одиннадцать. Дети спали. Харрисон уже час как ушел наверх смотреть телевизор в спальне. За окном падал легкий снежок.
То ли дело было в позднем часе, то ли в праздничной атмосфере, то ли в вине. Так или иначе, я наконец стала расслабляться, спокойнее воспринимать жизнь в целом и с бо́льшим оптимизмом смотреть в будущее.
И зря.
Как там говорится? Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.
Не совсем в точку, но близко.
– Ты знала, что когда-то Элиз была актрисой? – спросила Трейси.
– Актрисой? В самом деле?
– Давным-давно. Когда жила в Лос-Анджелесе. Снималась в нескольких сериях «Молодых и дерзких» и почти получила главную роль в каком-то блокбастере, но отказалась спать с режиссером, поэтому…
– Кажется, вы с ней довольно близко сошлись, – заметила я.
– Завидуешь? – пожала плечами Трейси.
Я рассмеялась. Потом поняла, что сестра говорит серьезно.
– Нет. Нет, конечно.
– Точно?
– А с чего мне завидовать?
– Не знаю, – снова пожала плечами она. – Элиз говорит, что такое возможно.
Я почувствовала, как сжимаются зубы.
– Элиз считает, что я завидую? Кому?
Трейси посмотрела на елку, которую помогала наряжать, потом в пол.
– Мне.
– С чего бы это?
– Не знаю. Может, в общем и целом. Ну, ты понимаешь…
– Не понимаю. Говори конкретнее.
– Ну, потому что я стройнее, красивее и все такое, – пробормотала Трейси.
По крайней мере, ей хватило совести смутиться.
– Ты шутишь? Это нелепо!
– В самом деле?
– Что еще сказала Элиз?
– Что мне стоит подумать о карьере актрисы. Может, переехать в Лос-Анджелес. По ее словам, у меня там будет много работы.
– Только не говори, что ты всерьез думаешь так поступить.
– А почему бы и нет?
Вот и пришел конец моей решимости думать прежде, чем говорить. Честно говоря, я слишком разозлилась, чтобы пытаться сгладить ответ. Меня уже не в первый раз ложно обвиняли в зависти, и это было очень больно.
– А не поздновато тебе думать о покорении Голливуда? – задала я вопрос, содержавший в себе ответ.
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что тебе уже за сорок, а Голливуд традиционно неприветлив к женщинам твоего возраста…
– Все меняется, – парировала Трейси, покраснев от обиды. – К тому же я выгляжу моложе своих лет. Элиз говорит, что на вид мне легко можно дать чуть меньше тридцати. Почему ты всегда стремишься меня унизить?
– Я тебя не унижаю.
– Унижаешь. Причем постоянно. Даже другие замечают.
– Под «другими» ты подразумеваешь Элиз? Это она утверждает, будто я тебя унижаю? – Я обнаружила, что сжимаю бокал с вином так крепко, что вот-вот переломлю ножку, и поставила его на пол у своих ног.
– Не такими словами, – промямлила Трейси.
– А какими?
– Я точно не помню.
– Тогда приблизительно.
– Она просто заметила, что ты часто говоришь со мной свысока, не принимаешь меня всерьез.
– Ясно.
– Вряд ли тебе ясно.
– Тогда что именно мне следует принимать всерьез? – вспылила я. – У тебя семь пятниц на неделе, Трейси. В прошлом месяце ты хотела стать писателем. В позапрошлом – моделью, а еще месяцем раньше – учителем танцев. Теперь говоришь о переезде в Голливуд…
– Ага. А ты мне завидуешь, потому что застряла здесь с двумя детьми и мужем, который… – Она осеклась.
