Себастьян поднял на него глаза, как бы давая понять, что он не собирается делать ничего такого, чего делать не следовало бы, но рука его тем временем уже сжала заветную бечёвку, и у патрульного, видевшего не совсем то, что происходило на самом деле, сработал инстинкт самосохранения. Он выстрелил в Себастьяна быстрее, чем тот выстрелил бы в них. Быстрее, чем сам того ожидал. Себастьян повалился на асфальт, зажав в руке старую замусоленную бечёвку. Револьвер валялся там же, где его и бросили.
— Чёрт, — вырвалось у патрульного. — Вот чёрт…
И он, и его напарник беспомощно смотрели на Себастьяна, распростёршегося на асфальте неподалеку от убитого им директора. Глаза Себастьяна, в которых застыло чуть удивлённое выражение, навсегда распахнулись в небо.
— Чёрт, — всё повторял патрульный, и руки у него тряслись.
А в школе тем временем начал царить радостный хаос. Оторвавшись от уроков, ребята повскакивали с мест. Выстрел привлёк их внимание, и теперь они облепили окна, сквозь решётки пытаясь разглядеть, что произошло. И весть о директоре Барни, ничком лежавшем в луже своей крови, мигом облетела всю школу. Весть о спасении. Весть об освобождении. Никто из них и мечтать не мог о таком. Они улыбались, они смеялись, они обнимались, они торжествовали. Они праздновали победу.
Движение в окнах отвлекло внимание патрульного от застреленного им Себастьяна. Кто-то разбил стёкла, и сквозь прутья решёток стали просовываться руки. Даже отсюда стал слышен радостный гул и счастливые возгласы.
Патрульный и его напарник в недоумении смотрели на эту странную картину.
— Бог ты мой, и чему они все так радуются?
Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я понимаю — мои лёгкие бунтуют от морской воды. И как только я осознаю этот факт, начинаю задыхаться. Лицо моё упирается во что-то мягкое, и вместе с водой в лёгкие засасываются песчинки. Я тону, однозначно, но в то же время и нет. Я захлёбываюсь водой и песком, не понимаю, что произошло. Я пытаюсь выплыть на поверхность… и оказывается, что я лежал у самого берега, на мелководье. Лежал, уткнувшись лицом в дно и хлебая мелкую воду. Захлебнуться и умереть в такой ситуации было бы гораздо обиднее, чем утонуть где-нибудь в центре океана.
Я выползаю на берег, оглядываюсь. Без понятия, где я, но, похоже, это какой-то остров. Недалеко от меня, тут и там, люди. Такие же, как я — промокшие, напуганные, озирающиеся. И почему-то очень знакомые.
— Эй! — кричу я и машу им рукой, но на деле из лёгких вырывается лишь слабый хрип с остатками воды, а отяжелевшая рука и не думает подниматься. Мне нужно ещё чуть-чуть времени, чтобы прийти в себя.
Первое, что меня волнует — как я здесь оказался. Память бешено мечется в лабиринте картинок, но я не могу понять, какие из них к какому времени относятся. Я сжимаю голову руками, как будто это может помочь, и это действительно помогает. Потому что голова болит нестерпимо, а от сжатия ладонями просто пульсирует от боли — и я вспоминаю, что сильно ударился ею, и не один раз. Пожалуй, это и правда последнее, что я помню. А ударялся я…
О господи.
Вихрь картинок налетает на меня, доводя до тошноты. Лица бродивших по берегу людей накладываются на бесцветные туманные улицы, пепельные растения, обвалившиеся дома, мутную воду, грязное небо, небо… Небо, которое рассекает самолёт. Самолёт, в котором были все мы. Самолёт, который рухнул в океан.
Из горла вновь вырывается хрип, и я отчётливо вспоминаю, как мы терпели крушение. Как меня бросало по салону, и я нещадно бился головой обо всё подряд. Как все мы кричали, кричали от ужаса, как стало очень жарко, а потом стало всё равно.
Я поднимаюсь на ноги, еле на них держась, и бреду к другим людям, уже успевшим сбиться в кучку. Всего человек десять.
В самолёте нас было сорок.
Пока я иду, оставляя на влажном песке не слишком ровные следы, в голове носятся обрывки диалогов, эмоций, жестов… Всех этих людей. Я знаю их. Знаю каждого из них. А они знают меня. Я даже чуть улыбаюсь, потому что среди воспоминаний есть и приятные, хотя и смутные. Мы хорошо друг к другу относимся, очень хорошо, и я рад, что они выжили.
Я рад, что сейчас я с ними. С ними я в безопасности, и с ними я и хотел бы быть. Только одно обстоятельство немного омрачает мою радость.
Я понятия не имею, кто они.
* * *
Когда я дошёл до их сплочённой кучки, один из них выступил вперёд.
— Привет, — сказал он.
— Привет, — ответил я, однозначно узнавая его голос.
— Ты… — наступила короткая, но неловкая пауза, и он поспешно добавил: — Ты как?
— Живой, — пожал плечами я и внезапно понял, почему он замялся. — Что ты хотел спросить?
Он смутился, посмотрел на песок под ногами. Потом обвёл глазами всех остальных. Потом вновь посмотрел на меня, и во взгляде его было столько тоски, что сердце у меня сжалось.
— Ты… Кто?
И вот тут меня пробрало. Занятый воспоминаниями о крушении и этих людях, я упустил один момент. Важный момент. И этот парень попал в точку.
Я… Кто?
— А ты? — глупо спросил я, не желая признавать, что совершенно не помню даже своего имени.
Он развёл руками.
