Как же я намучилась, пытаясь изменить её такие узнаваемые тексты! С каждым часом, проведённым в попытках их переписать, я ненавидела себя и свою беспомощность всё больше. Как Анна могла такое написать? Как вообще можно такое написать? Мне этого просто не дано, и я всегда знала об этом. И ни одной строчки ведь не выкинуть, все слова сидят как влитые, всё идеально выписано и вписано в формы, каждая буква на своём месте.
Измученная, разозлённая, я плюнула на всё и понесла рассказы Анны в издательство. Я всерьёз собиралась встретиться с главным редактором, чтобы выдать непеределанные рассказы Анны за свои. Он меня отлично знал (ещё бы, ведь я сестра
Строго говоря, любой бы понял, чьи они. Так я думала, но это оказалось не совсем так. Романы Анны и её рассказы были совершенно разными, что показывало, насколько многогранна её способность (ладно, талант) писать. Для меня это было хорошо.
Я потратила ещё несколько дней и в конце концов смогла изменить рассказы Анны так, чтобы её рука там не просматривалась, но смысл и хороший слог остались нетронутыми. Мне казалось, что смогла.
Я встретилась с редактором, мы долго говорили (в основном, об Анне), а под конец беседы я вручила ему якобы мои тексты. За пару дней они и правда стали моими, я в это почти поверила. Прочтя их, он позвонил мне и сказал, что сборник будут готовить к выпуску и что при таком письме у меня неплохие шансы в будущем.
* * *
Повесив трубку, я чувствую тошноту, и следующие минуты провожу в обнимку с унитазом. Слова редактора выбивают меня из колеи, хотя я их и ожидала. Не ожидала только, что они на меня так подействуют.
Следующие несколько дней я думаю только об этом сборнике. О сборнике рассказов моей сестры, который выйдет под моим именем и, возможно, принесёт мне какую-то известность и деньги. Но только потому, что Анны больше нет. Об этом я тоже думаю.
Постепенно я чувствую, что Анна снова победила, как побеждала меня всегда и во всём — даже после смерти она не оставляет меня в покое. А иногда мне кажется, что я и Анна — на самом деле один и тот же человек. Что я и есть Анна. Страдающая диссоциативным расстройством. Может, так оно и есть? По крайней мере, это лучше, чем убийство сестры. Наверное.
Я сожалею, бешусь, ненавижу, скорблю, я схожу с ума.
У меня впереди много интересного, и мне надо радоваться тому, как удачно всё сложилось, а не заниматься самокопанием и не культивировать чувство вины. Но к тому времени, как мне снова звонит редактор, я сдаюсь.
— Приезжай завтра, посмотрим сигнальный экземпляр, — говорит он.
— Конечно, — отвечаю я. На большее нет сил. Я уже знаю, что скажу, когда приеду.
Мы с Анной всегда ездили смотреть её сигнальные экземпляры — уже полностью готовые книги, предназначенные для окончательной проверки качества. Каждый сигнальный экземпляр — трепетное чудо для автора, если ему, конечно, удаётся его увидеть. Нам с Анной позволяли это сделать. Сигнальный экземпляр — дитя, первенец, которого хочется обласкать и забрать с собой навсегда. Этот миг, когда автор впервые видит свой труд в виде готовой,
Но меня оно не волнует. Эта проклятая книга мне не нужна, потому что она не моя, и всю жизнь она будет мне напоминанием о том, что я сделала. О том, что я сделала с Анной.
Я приезжаю в редакцию, и прежде чем редактор успевает мне что-то сказать, киваю в сторону его кабинета:
— Надо поговорить.
Мы заходим, я аккуратно, бесшумно закрываю дверь, поворачиваюсь к редактору, смотрю на него, смотрю на его стол, заваленный бумагами, смотрю на него, на стопки переплётов на полках, смотрю на него, смотрю на него, на него…
— Это не было случайной передозировкой, — говорю я, и чувствую себя свободной. Свободной от Анны.
— Я знаю, — спокойно отвечает редактор, и я падаю в какую-то бездну.
— Она была та ещё стерва. Диктовала условия. Талантливая, конечно, но зазналась со временем. Устал я от неё. Ну,
Я стою, не в силах вымолвить ни слова. Он знал.
Он. Знал. И ничего не сделал. И, видимо, не собирается. Конечно, он давно понял, чьи это тексты. И что произошло с Анной на самом деле. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но он меня перебивает:
— Думаю, с тобой у нас проблем не будет.
Я не верю. Просто не верю. Но когда он открывает дверь кабинета и жестом приглашает меня выйти, повинуюсь.
— Пошли, посмотрим на нашу красоту.
Я медленно плетусь за ним. Такое чувство, что к моей шее привязан большущий камень, и я медленно иду ко дну. Я твёрдо решаю отказаться от печати тиража. Твёрдо решаю оплатить издательству все расходы, но не дать этой чёртовой книге выйти в свет. А сигнальный экземпляр уничтожить сразу же, как увижу его.
