— При таком письме у тебя весьма неплохие шансы в будущем, — говорит мне в трубку главный редактор, и я понимаю, как же он ошибается.
* * *
Мы с Анной жили вместе уже лет пять. Ей давно пора было бы подыскать себе отдельное жильё, а не жить у меня, но нормальную работу ей следовало подыскать ещё раньше. С этим у неё были вечные проблемы. Я честно терпела, и она была мне благодарна. Но оставшись одни, наедине друг с другом, мы поняли, насколько же мы всё-таки разные. Хотя и сёстры. В Анне было слишком много беззаботности и лёгкости. А во мне же, считала она, их не было вовсе. Видимо, при делёжке качеств наша общая порция целиком досталась Анне. Она была как ребёнок. Мне же иногда бывало неловко за её детскую непосредственность.
Но так или иначе, а однажды Анна вдруг стала писать романы. И писать с увлечением. С таким увлечением, что забывала искать работу. Но вот есть еду, купленную на мои сбережения, не забывала. Так продолжалось день за днём, неделя за неделей, и когда я уже была готова взорваться и выгнать её из своей квартиры, она дала мне прочесть только что законченный роман. Я не большой ценитель литературы, но мне было интересно, на что потрачено столько времени и моего терпения.
И трудно в это поверить, но Анне удалось. У неё и правда был талант. Талант, который раскрывался с каждым новым романом. Талант, который сверкал всеми своими гранями и обещал засверкать ещё ярче. Однако постепенно становилось ясно, что это был просто талант, не Талант. Да, её письмо было гораздо лучше похабных книжонок для чтения в дороге, безусловно. Но вряд ли кто-то захотел бы прочесть её романы дважды. В них чего-то не хватало.
Как и в самой Анне.
Вообще я из тех людей, кто не понимает интеллектуального труда, или как там это назвать. Отпахать восемь часов на складе или на кассе — это труд. Притащить домой купленный на заработанные деньги мешок картошки и приготовить из него еду — труд. А проваляться в кровати весь день, поесть всё готовое, к вечеру заявить, что наконец-то явилось вдохновение и полночи клацать по клавиатуре в своё удовольствие, мешая окружающим спать — это ли труд? Оказывается, да. Ещё и с напыщенным названием «интеллектуальный».
Меня всегда это бесило.
Но это стало приносить доход, и я смирилась со всем. С тем, что Анна становилась всё капризнее, воображая себя гением литературы. С тем, что она не собиралась съезжать. С тем, что у меня в квартире царил её
Анна всегда была болтлива, но с началом своего писательства стала просто невыносимой. Однако её разговоры давали плоды — людям нравилось, как она говорит. Нравилось, как она выглядит. Как ведёт себя. И хотя постепенно её книги стали неуловимо просвечивать посредственностью, людям было всё равно. Если им нравишься ты, то они могут убедить себя и в том, что им нравится твоё творчество. Люди любили Анну. Пожалуй, это её и сгубило.
Когда к нам приходил Аннин любимый главный редактор, проталкивающий все её писательские изыскания в массы, я забывала свои недовольства, забывала, что последнюю книгу Анны с трудом осилила лишь до половины. Я чувствовала себя частью какой-то литературной тайны. Это было необычно.
Издательство, занимающееся книгами Анны, имело амбициозное название «Лучшие книги». Название это было выбрано не только для того, чтобы заявить, что у них лучшее исполнение и качество книг, но и чтобы намекнуть: мол, самые лучшие книги у нас, покупайте и читайте, не пропускайте! Хотя на самом деле отбор у них был так себе. Взять хотя бы Анну. Это скорее было привлечением авторов, ведь каждому приятно видеть на своей свеженькой книге почти что штамп «Лучшие книги». Многие велись именно на это. Анна не была исключением.
