И я бы не удивилась, если бы Анна создала в квартире своеобразный алтарь своих шедевров, отвела бы им специальное место. Я бы даже не разозлилась, наверное. Но нет же. Будь я на месте Анны, хранила бы свои книги как минимум на отдельной полке, все вместе, этакие наглядные доказательства моей успешности. Анна же всегда ставила свои книги вперемешку с признанными авторами и даже классиками. Этим она как бы ставила себя на один уровень с ними.
Это чуть-чуть, совсем ненавязчиво, но раздражало.
Сама же Анна продолжала с упоением посещать различные творческие встречи, непременно вместе со мной. Ей так было спокойнее, говорила она, но думаю, это была лишь половина правды. Вторая, конечно, заключалась в том, что ей хотелось покрасоваться передо мной. Что-то мне доказать. Учитывая, что она всё ещё не собиралась съезжать, — довольно рискованная идея. Но я терпела и относилась ко всему снисходительно. Любезно улыбалась и кивала, слыша в свой адрес очередное вежливо-равнодушное «как дела?» от людей, которых я знать не знала и которые понятия не имели, кто я. Но раз я пришла вместе с Анной, надо же проявить любезность! Чёрт, но зачем? А если обобщить — зачем в принципе спрашивать, как дела? Анна, её редактор, знакомые и незнакомые мне люди постоянно это делают, но зачем? Ведь я могу ответить всё, что угодно, и никто не узнает, как оно на самом деле. Да и вряд ли это кому-нибудь интересно. Ненавижу, когда что-то делается только для проформы. Ненавижу, когда поддакивают вместо того, чтобы просто слушать. Ненавижу, когда смеются, хотя на самом деле не смешно — смеются просто потому, что того требует ситуация.
Анна с лёгкостью изображала внимание, беседуя с литературными критиками, хотя я знаю, что ей было плевать на их мнение. Анна — признанный в своих кругах автор, но ей было сказано соблюдать определённые литературные приличия, и вместо того чтобы плеснуть в лоснящееся лицо зажравшегося критика чашку горячего чая, она кивала и поддакивала. Только Анна умела так смеяться над безвкусными и пошлыми шутками главного редактора, что даже он, видевший своих писателей насквозь, верил в её искренность. Анна могла быть хамелеоном, существующим в рамках, устанавливаемых в определённых кругах и определённых ситуациях, чтобы добиться желаемого и выглядеть своей. Она могла стерпеть что угодно ради достижения цели.
Но я — не Анна.
И кстати, я — сова. Стопроцентная, матёрая сова. По утрам меня лучше не трогать. Лучше было бы для всех, но живя вместе с Анной, о компромиссах можно было забыть. Каждый раз, разбуженная Анной, я подавляла в себе утреннее желание кого-нибудь убить и напоминала себе, что сама же и решила мириться со всеми неудобствами, которые доставлял мне литературный гений. Помогало плохо. Но помогало.
Нет, ну серьёзно, как можно писать что-то в девять утра? Как вообще можно что-то делать раньше полудня? По крайней мере, что-то продуктивное. Даже если тело моё делало вид, что бодрствует, мозг спал первую половину дня, а вторую пытался раскочегариться, что получалось только к вечеру и особенно к ночи. Анна же своим щебетаньем и активной деятельностью убивала меня с раннего утра. Она и писать садилась часов в девять, когда нормальные люди спят или мечтают оказаться в постели и доспать. Анна была жизнерадостным жаворонком.
Это действовало на нервы.
Так всё и продолжалось какое-то время. Я работала, Анна писала. Постепенно гонорары её уменьшались, потому что большая часть от них уходила на рекламу книг, которые стали покупать уже не так рьяно, как поначалу. И у Анны, и у меня в душе накопилась какая-то усталость от всего этого литературного бытия. Хотелось бы сказать, что постепенно всё наладилось, но этого не произошло. Наоборот.
С Анной становилось всё тяжелее. Последний её роман не вызвал особых восторгов, и она бросилась писать новый. Была она при этом мрачнее тучи. По-моему, она отдавала ему все свои силы. Она стала плохо спать, и в итоге где-то достала снотворное. Мне это не нравилось, редактору, который был в курсе, тоже, но она больше не засыпала, не приняв таблетки. Просто не могла. Анна отказывалась от еды, неустанно продолжая писать. Она перестала появляться на публике, и это плохо сказалось на всём. Люди стали её забывать. Продажи стали падать. Анна ничего этого не знала, поглощённая новой книгой, но мы с редактором знали, что ей будет тяжело это принять.
Наконец Анна закончила роман, который станет её последним романом. Я его не читала, но вроде он вышел неплохим. Однако недостаточно неплохим, чтобы снова вознести Анну на пьедестал любви читателей и критиков.
Между редактором и Анной, казалось, что-то произошло. Или он просто не хотел больше заниматься её бесперспективными книгами. Он говорил, что у Анны действительно есть талант, но она как-то неправильно его использует. Говорил, что надо начать писать что-то другое. Что-то, что запомнилось бы людям. Анна, почуяв скрытое оскорбление всех её уже написанных романов, устроила скандал. Редактор был непреклонен. Потом он, возможно, пожалел об этом, но не тогда.
