Они с Хансом с великими трудностями пересекли скорбную Россию по Транссибирской магистрали, несколько дней провели в Японии — достаточно времени для того, чтобы отправить множество писем домой, тем, кто еще мог получить их, минуя немецкую цензуру. «В надежде я шлю тебе приветы отсюда, так как полагаю, что в Америке почта будет еще более ненадежным способом связи, — писала она из Кобе Фредрику Поске, с которым ей так и не удалось толком попрощаться в Швеции. — И сейчас мы, к счастью, практически на заключительном этапе нашего путешествия вокруг 2/3 земного шара. Нам сказали, что корабль точно отправится отсюда в Сан-Франциско 11-го числа, — я с нетерпением жду, когда же я наконец попаду туда, где смогу начать работать»[710].
С каждой милей, которую преодолевал лайнер по волнам Тихого океана, ей казалось, что она все ближе и ближе к своей собственной стране. Сан-Франциско был первым пунктом на пути домой. Здесь она будет отстаивать принципы, в которые свято верила и которые связывала именно с этой страной, — принципы свободы. Здесь она будет убеждать многих восстать и вернуть свободу, проигранную Западом. «Сейчас только от Америки зависит, вернемся ли мы назад, в будущее»[711].
За это долгое путешествие она уже прониклась многими идеями, которые затем использовала в своих выступлениях, именно в это время она и набросала планы многих статей.
Когда Рагнхильд Бренне, ее подруга детства, вместе с которой она летом отдыхала в Трёнделаге, встретила ее в порту Сан-Франциско, Унсет почувствовала себя так, словно вернулась домой. Рагнхильд была не просто хорошей подругой из Мункауне, она была дочерью Бернхарда Бренне, ставшего затем министром-советником доброго друга Ингвальда Унсета. Ее теплые объятия и трёндский диалект заставили Сигрид забыть даже про ненавистных журналистов, которые выкрикивали ее имя; они хотели, чтобы она позировала перед объективами и держалась как мировая знаменитость. Сигрид Унсет взяла Рагнхильд Бренне под руку и позволила проводить себя по крутым улицам до отеля «Фэйрмонт». Там в холле она опустилась на огромный кожаный диван, пока остальные улаживали дела с багажом и номером. Ханс очень удивился, когда она заявила ему, что может сказать несколько слов невесть откуда взявшемуся журналисту. Ей уже передали американское издание «Мадам Дортеи» от Кнопфа. Сейчас она повторила то, что записала в своем дневнике: она преклоняется перед западной цивилизацией и воспринимает Америку как колыбель свободы. Она говорила тихо, но убежденно, и ее английский казался вполне грамотным и лексически богатым.
Очевидно, Сигрид Унсет произвела неизгладимое впечатление на журналиста. На следующий день интервью вышло под заголовком: «Ее горе слишком велико, чтобы плакать <…>. Ее слова были бесстрастны». Журналист не скупился на метафоры: «Она принесла старшего сына в жертву на алтарь ненависти к Гитлеру и счастлива, что он погиб за демократию»[712].
Автор статьи отметил, что у нее ненакрашенные ногти и сильные белые руки, которые лежали на недавно изданной книге «Мадам Дортея». Унсет сказала, что всегда будет помнить «о своем старом норвежском доме, Лиллехаммере, который поднимается к небесам по склонам гор». Бомбы падали в ее сад, бомбы преследовали ее во время бегства, писал журналист. Но она не была бы Сигрид Унсет, если бы не воспользовалась возможностью поддеть американского журналиста.
— Я люблю Англию, — внезапно сказала она, — после Норвегии я больше всего люблю Англию.
Это был ее первый завуалированный намек на то, что Америка не торопится открыть второй фронт против немцев. За пару недель до этого ее издатель разместил рекламные анонсы ее последнего романа во многих американских газетах: «Бомбы могут разрушить города Норвегии, но не ее литературу»[713]. Американская публика знала ее в первую очередь благодаря Кристин и Эрленду, Улаву и Ингунн. Именно благодаря роману «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Унсет получила особый статус — в норвежской среде для многих она стала фигурой масштаба Святого Улава или Харальда Прекрасноволосого.
Но сейчас ей необходимо проявить себя не только как писательнице. Конечно, она закончит роман «Мадам Дортея» или напишет продолжение «Одиннадцати лет». И сделает это охотно. Но прежде всего она должна использовать свой писательский авторитет, чтобы встряхнуть свою публику, весь американский народ, а также американского президента: «Нужно действовать, Америка должна пробудиться». Она отправится в дальнее и долгосрочное турне. И пусть ее голос не такой громкий, как у Арнульфа Эверланна. Она знает, как использовать силу слова, она расскажет свою собственную историю ради того, чтобы спасти все, что ей дорого. Весть о ее бегстве из родной Норвегии и личной драме — гибели сына — уже облетела первые полосы газет.
