Сила безмолвия полностью

— Конечно, — начал я, — можно предположить, что подобное изменение имевших место событий, является психологическим приемом, таким, каким это хотел бы видеть маг-рассказчик. Возможно также, это было его личным, именно ему присущим способом смягчения разочарования.

Я добавил, что мог бы даже назвать такого мага-рассказчика патриотом, потому что для него было немыслимо смириться с горечью поражения.

Дон Хуан чуть не задохнулся от смеха.

— Но дело не в одном-единственном маге-рассказчике, — сказал он. — Они все так поступают.

— Тогда это является социально оправданным приемом, призванным выразить желаемое представление всего общества об этом событии, — возразил я. — Общепринятым способом коллективного снятия психологического стресса.

— Твои доводы разумны и убедительны, — сказал он, — но, поскольку твой дух мертв, — ты не способен увидеть изъян в своих рассуждениях.

Он посмотрел на меня, как бы подталкивая к пониманию того, что он говорит. Я не мог ничего сказать по этому поводу, а если бы и сказал, то это только отразило бы мое раздражение.

— Рассказчик-маг, который изменил окончание «реального» сюжета, — сказал он, — делал это по указанию и под покровительством духа. Поскольку он может манипулировать своей неуловимой связью с намерением, он, действительно, может изменять события. Рассказчик-маг сигнализирует о том, что он намеревается этого, снимая свою шляпу, кладя ее на землю и поворачивая ее на полные 360 градусов против часовой стрелки. При покровительстве духа это простое действие погружает его непосредственно в дух. Он позволил своей мысли совершить кувырок в непостижимое.

Дон Хуан поднял руку над головой и быстро указал на небо над горизонтом.

— Поскольку его чистое понимание является разведчиком, исследующим эту безбрежность вне нас, — продолжал он, — рассказчик-маг знает, без тени сомнения, что где-то, как-то в этой бесконечности в данный момент обрушивается дух. Калисто Муни является победителем. Он освободил свой народ. Его цель превзошла его личность.

Через пару дней мы с доном Хуаном отправились в горы. Где-то на полпути к предгорьям мы сели отдохнуть. Днем раньше дон Хуан решил найти подходящее место для объяснения некоторых сложных аспектов искусства овладения осознанием. Обычно он предпочитал идти к ближайшей горной гряде на западе. Однако на этот раз он избрал восточные вершины. Они были намного более высокими и находились дальше. Мне они казались более зловещими, темными и более массивными. Но я не мог сказать точно, было ли это личное впечатление или мне каким-то образом передалось восприятие гор доном Хуаном.

Я открыл свой рюкзак. Его собрали для меня женщины видящие из группы дона Хуана, и я обнаружил, что они положили туда сыр. У меня возникло легкое чувство досады, поскольку, хотя я и любил сыр, он у меня не очень хорошо усваивался. Но невозможно было отказаться от него, раз уж он там был.

Дон Хуан указал на это, как на мою слабость, и стал насмехаться надо мной. Вначале это привело меня в замешательство, но затем я понял, что при отсутствии сыра я совсем не скучал по нему. Дело было в том, что неутомимые шутники из отряда дона Хуана всегда клали мне в рюкзак большой кусок сыра, который я, конечно же, всегда съедал.

— Прикончи его в один присест, — посоветовал мне дон Хуан с коварным блеском в глазах, — и тебе не нужно будет больше о нем беспокоиться.

Наверное, под влиянием его слов у меня возникло сильное желание съесть сразу весь кусок. Дон Хуан смеялся так сильно, что я заподозрил его соучастие в направленных против меня происках членов его группы.

Уже более серьезным тоном он предложил заночевать здесь, в предгорьях, а затем через день-два добраться до самых высоких вершин. Я согласился.

Дон Хуан осторожно спросил меня, не вспомнил ли я еще что-нибудь относительно четырех настроений сталкинга. Я признался, что пробовал делать это, но меня подводит моя память.

— Помнишь ли ты, что я учил тебя природе безжалостности? — спросил он. — Безжалостности, как противоположности жалости к самому себе?

Я не мог вспомнить. Дон Хуан, казалось, обдумывал свои дальнейшие слова. Затем он остановился. Уголки его губ изогнулись в гримасе притворного бессилия. Он пожал плечами, встал и быстро пошел к находившемуся чуть поодаль небольшому плоскому участку на вершине холма.

— Все маги безжалостны, — сказал он, когда мы расположились на этой площадке, — но ты знаешь это. Мы обстоятельно обсудили эту тему.

После долгого молчания он сказал, что мы должны продолжить обсуждение абстрактных ядер магических историй. Но он предполагает говорить о них все меньше и меньше, потому что приближается время, когда мне придется открыть их самому и позволить им обнаружить свое значение.