Мэри вздохнула, опустив взгляд, словно стыдясь своих слов.
— Если ты сейчас говорила о передаче медальона Златогривого Единорога своей дочери, его истинной хозяйке, то знай – ты не должна относиться к этой задаче, как к своему долгу.
В голосе Хелен прозвучала такая твердость, что возмутившись, волшебница вскинула на мать взгляд, переспросив:
— Это – не мой долг? Но ведь легенда гласит: медальон должен быть передан наследнице Марго, а это зависит целиком и полностью от меня!
К ее удивлению, Хелен в ответ лишь покачала головой:
— Ты ошибаешься, Мэри – от тебя, по крайней мере, от тебя одной, это не зависит. Пойми – если так и должно случиться, то так и будет, и неважно, будешь ты прикладывать к этому усилия, или нет.
— Значит, это не мой долг?— переспросила Мэри вновь, но уже с ноткой отчаяния,— а что, если этого не произойдет? Медальон ведь уничтожится! Хотя о чем это я – он, должно быть, уже не существует – я ведь умерла, совсем как ты, в свое время.
Хелен улыбнулась в ответ, спросив у дочери:
— Ты в этом уверена?
— Конечно! А что, я не права?
— Да, это так. Ты не в конце своего пути, а лишь в середине – а здесь ты затем, чтобы найти вновь дорогу к свету.
Мэри горько усмехнулась, покачав головой:
— Мне уже не найти ее – мои злодеяния не исправить и не замолить.
К ее удивлению, Хелен в ответ лишь в отрицании покачала головой:
— Мэри, каждый из тех, кто живет, может оступиться, но это не значит, что возможности подняться у него уже не будет.
Мэри удивленно распахнула глаза:
— Я могу искупить свои злодеяния? Но как?
— Добрыми делами, и своими страданиями,— ответила Хелен веско,— теми, что причиняли тебе окружающие тебя люди, и теми, что приходят во время приступа. Наша болезнь, она – уникальнейший шанс искупить хотя бы часть прегрешений. Ведь ею страдают лишь те, что наделены большим, способным на любовь и сострадание, сердцем. И сердце это подчас может любить даже тех, кто причиняет ему сильнейшую боль, и даже так сильно, как не любило бы других.
Мэри, услышав слова матери, печально улыбнулась, осознавая, что она права.
— Вот ты, как бы ни отрицала это, любишь того, кто не достоин любви, по чьей воле ты стала несчастной настолько, что чуть не наложила руки на себя. И после позволила ему завладеть дорогой твоему сердцу вещью, сделать ее вместилищем его души.
Мэри, собравшаяся было спорить, поняла, что Хелен права – она и в самом деле до сих пор любила Волан-де-Морта, даже помня о боли, что он ей причинил.
— Но сейчас я жалею об этом – у меня ведь не было никаких прав распоряжаться медальоном подобным образом.
— Уже тот факт, что медальон, которым ты владеешь, открыл тебе свои тайны, предполагает твою полную власть над ним. В том числе предоставляет право определения того, какая судьба ждет его в дальнейшем,— произнесла Хелен так, словно разглашала нерушимый закон,— наверное, ты заметила, что с тех пор, как медальон стал крестражем, его свойства ничуть не ухудшились, а даже улучшились?
Мэри кивнула – и в самом деле...
— А часть души, что содержит в себе медальон?— спросила волшебница взволнованно,— она находится под большей защитой, как если бы была заключена в другой предмет?
— Да, безусловно, это так,— кивнула Хелен,— пожалуй, только истинная Хозяйка медальона сможет уничтожить ее. Разумеется, при этом уничтожив и сам медальон.
— Марго? Моя дочь? Лишь она будет способна на это – если родится...
Хелен, заметив волнение Мэри, пояснила:
— У нее единственной будет шанс. Но осуществится ли он – не дано знать никому.
Воцарившееся молчание прервал слегка дрожащий голос Мэри:
— Недавно мне приснился сон... Он стал воплощением моей самой заветной мечты – там я была матерью. Но в этом сне я умерла, не выполнив того, что должна была сделать – не передала медальон его законной владелице, которой не существовало. И когда я умерла, то увидела тебя, мама, в месте, похожем на это.
Мэри прервалась, обведя взглядом окрестности. Хелен приподняла брови, ожидая продолжения.
— И тогда ты сказала мне, что я должна вернуться, чтобы выполнить то, что мне предназначено,— закончила волшебница,— похоже, этот сон был вещим и стал реальностью сегодня.
— С одним отличием – я отпускаю тебя сейчас не потому, что хочу и требую от тебя выполнения той задачи, что ты сама взвалила на себя, а потому, что ты еще не прожила отведенное тебе время. Оно будет для тебя нелегким, и я надеюсь, что сил для борьбы у тебя хватит.
— Конечно, хватит,— улыбнулась Мэри,— я преодолею все преграды и выстою. Ведь я – твоя дочь.
Последнюю фразу она сказала совсем тихо, сжимая мать в прощальных объятиях.
— Тогда иди к своей цели с благословением,— произнесла Хелен, целуя дочь в лоб,— и помни – тебе не страшны никакие преграды, пока сильна твоя вера, пока крепка воля.
— Прощай, мама, мне пора. Обещаю, я не разочарую тебя.
— Удачи тебе, дочка. Не забывай о том, что я всегда буду с тобой, хоть и незримо.
