Предусмотрительность, да и революционная принципиальность требовали скорейшего суда над бывшим королем, пока он не стал центром притяжения для тех французов, которые не поддерживали революцию, а его освобождение не стало неуклонным стремлением внешнего врага. Давид сделал свой выбор, был избран депутатом Конвента от Парижа и занял свое место на «горе» – возвышении, с которого Робеспьер с Сен-Жюстом и их сторонники обращались ко всем остальным, объявляя суд над королем фарсом и настаивая на его казни без всяких проволочек, поскольку сама его родословная делала его биологически неспособным стать гражданином. Он представляет собой пагубную аномалию, которую необходимо искоренить, заявляли они. Когда дело дошло до голосования, Давид высказался вместе с другими за признание вины его бывшего патрона в многочисленных преступлениях против народа и за смертный приговор. Этот решающий момент неразрывно связал его с политикой. Его заикание не имело значения. Напротив, на красноречивых ораторов стали смотреть с подозрением, а железной логикой и холодной лаконичностью Робеспьера восхищались.
Сам Давид и его талант теперь безраздельно принадлежали Республике. Он был загружен важной работой. Некоторые заблудшие души еще не избавились от тяги к старым монархическим и церковным ритуалам, и художник должен был предложить людям зрелища и образы, которые пробудили бы в них преданность новой власти. Он уже имел представление о том, как живопись может служить проявлению верноподданических чувств. Революционные солдаты, дети в школах и все прочие клялись в верности делу революции, поднимая руку в древнеримском салюте, как его Горации. Короткая стрижка без всяких следов пудры, продемонстрированная его Брутом (и скопированная с римского бюста, имевшегося у художника дома), официально санкционировалась как патриотическая мужская прическа (невзирая на неискоренимую приверженность Робеспьера к напудренному и украшенному лентами парику). Давиду приходилось устраивать политические шоу еще до создания Республики – так, он организовал перенос тела Вольтера из церкви в недавно достроенный Пантеон героев. А зимой 1793 года нож убийцы поставил перед ним новую ответственную задачу.
Один из самых ярых якобинцев, Мишель Лепелетье, настойчиво требовавший казни короля, был убит в кафе Пале-Рояля бывшим гвардейским офицером. Он был избран жертвой, несомненно, по той причине, что, будучи по происхождению аристократом, не только отрекся от своей касты, но и неотступно преследовал ее представителей. Лепелетье немедленно стал первым республиканским святым мучеником, который узрел свет и избавился от пережитков «феодального эгоизма» (одно из излюбленных выражений того времени) ради безупречной жизни честного гражданина.
На Давида была возложена миссия публичной канонизации Лепелетье. Он должен был забальзамировать тело и уложить его, придав ему республиканскую позу, чтобы толпы могли благоговейно пройти цепочкой мимо него. А затем это событие – как и само тело – надо было увековечить на большом полотне, вселяющем в людей революционный дух и одновременно предостерегающем, а затем распространить его массовым тиражом в виде гравюр. Давид специализировался на изображении смертного ложа начиная со «Смерти Сенеки». Теперь у него появился шанс развернуться вовсю. Лепелетье, который был, как показывает его прижизненный портрет, одним из самых безобразных внешне якобинцев, с огромным крючковатым носом и выпученными глазами, превратился, естественно, в эталон классической красоты. Согласно неоклассической философии, которой придерживался Давид, искусство должно исправлять случайные промашки природы и заменять их идеальными формами. И тогда внутренняя красота Лепелетье – его мужество, его добродетели – преобразует его черты в облик республиканского героя. Заколотому и растерзанному телу погибшего был придан более или менее приличный вид (смертельную рану, однако, выставили на всеобщее обозрение), после чего его отвезли на Вандомскую площадь и уложили на пьедестал, где прежде стояла конная статуя Людовика XIV. Давиду сразу полюбилась его новая должность шоумена-наставника в Единой и Неделимой Республике. В картину «Убитый Лепелетье» он находчиво добавил выразительный штрих: острый дамоклов меч, в прямом смысле подвешенный на нитке над распростертым телом Великого Мученика.
