Давид жил теперь в мире, поделенном на героев и злодеев (в определенном смысле он всегда жил в нем). Но дело в том, что во время революции (и в особенности такой, как эта) очень трудно понять, кто есть кто. В темницах (и в повозках для осужденных на казнь) было полно людей, которые еще вчера являлись безупречными патриотами, а сегодня оказались предателями. Давида смущало то, что многие из самых гнусных двуличных депутатов выступали в его «Клятве в зале для игры в мяч» как герои. К ним относились, например, Байи и Барнав, кончившие свою жизнь на гильотине. Только Робеспьера и Марата вроде бы не в чем было упрекнуть; последнего художник изобразил на эскизе к картине усердно записывающим речи на галерее.
После казни короля разразилась тотальная война за власть как в самом Конвенте, так и в тех регионах страны, где установленный якобинцами порядок воспринимали лишь как фанатичное стремление к диктатуре, поддерживаемой карательными действиями. Робеспьер и его сподвижники говорили, что предпринимаемые ими меры (например, оттягивание принятия конституции) объясняются чрезвычайным положением, оппозиция же считала, что это расчетливая политика новой тирании. К лету 1793 года почти половина департаментов Франции была охвачена вооруженными восстаниями и мятежами против якобинского парижского режима. Депутаты Конвента, голосовавшие за помилование короля, теперь были вынуждены бороться с якобинцами за республиканские идеалы. Лидеры оппозиции в Конвенте были в большинстве своем выходцами из Жиронды, департамента, центром которого был Бордо, и назывались поэтому жирондистами. Но они выступали за децентрализованную власть, предоставление автономии провинциям, а Давид был парижанином с ног до головы.
Они нанесли первый (и последний) упреждающий удар, избрав мишенью самого ненавистного и опасного для них человека, Марата. Он тоже стал депутатом и ради безопасности Республики постоянно требовал приносить в жертву те или иные (в основном, жирондистские) головы. Но их атака бумерангом ударила по ним самим. Марат был арестован и подвергнут суду, во время которого выставил себя «мучеником», страдающим за свободу прессы, жертвой предателей, «шарлатанов» и (разумеется) «эгоистов», пытающихся заткнуть рот журналисту, раскрывающему их преступные замыслы. Он был оправдан и вместе с другими якобинцами, включая Давида, с которым Марат подружился, постарался извлечь максимум пользы из своей победы, устроив помпезный спектакль в Клубе Кордельеров с возложением венка из роз на его голову. Два месяца спустя он сумел более основательно отомстить своим неопытным обвинителям. Произошел трехдневный государственный переворот, во время которого целая армия воинствующих граждан из пригородов Парижа направила стволы пушек на здание Собрания, и в результате жирондисты вместе с другими «умеренными» были изгнаны из Конвента. Вместо конституционного правления во Франции установилось «революционное правление» с особыми трибуналами, наделенными властью производить аресты, допрашивать подозреваемых, выслушивать обвинителей и выносить приговоры. Выступления адвокатов с защитой обвиняемых не предусматривались. Враги Республики как внутри страны, так и за ее пределами не могли рассчитывать на пощаду. Гильотина работала с возрастающей скоростью. Пребывающий в эйфории и недостижимый для врагов Марат продолжал повышать ставку в кровавой игре, говоря, что для обеспечения полной безопасности Родины необходимо снять не сотни, а тысячи голов.
Некоторые видели в этом серьезную угрозу. Шарлотта Корде дʼАрмон из мелкопоместной дворянской семьи, жившей в городе Кан в Нормандии, была умной образованной девушкой, воспитанной на трагедиях своего предка Пьера Корнеля, герои которых совершали мучительные акты самопожертвования ради высокой цели. Она даже собиралась написать драму в таком же духе. Подобно очень многим французам, ненавидевшим якобинцев, Шарлотта причисляла себя к республиканцам, но считала, что Робеспьер и его сторонники не столько отстаивают республиканские свободы, сколько подавляют их. Она горячо поддерживала позицию канского муниципалитета, осудившего стремление «утопающих в крови и золоте» парижских якобинцев подчинить своей диктатуре французские провинции. А когда в Кане гильотинировали священника, соборовавшего ее мать, как «упрямца», не пожелавшего принести присягу Республике, Шарлотта была потрясена до глубины души. Последней каплей, по-видимому, послужил арест и заключение в тюрьму Консьержери жирондистов. С одним из них, красивым и обаятельным Шарлем Барбару, она встречалась во время его приезда в Кан. Неизбежная казнь жирондистов стала для Шарлотты личной трагедией. К тому же она слышала своими ушами призывы местных политиков расправиться с этим чудовищем Маратом, испытывавшим омерзительную ненасытную жажду крови. «Для спасения Республики надо уничтожить Марата», – говорили они. И Шарлотта прониклась убеждением, что это ее патриотический долг.
