Примечательно, что даже после этого Давид, как и вся Франция, не отказался от идеи ограниченной конституционной монархии. Король Людовик принес присягу на верность новой конституции в Законодательном собрании. Давид согласился написать портрет короля, знакомящего своего сына с этой конституцией. Впоследствии художник с негодованием отвергал предположение, что и в марте 1792 года все еще собирался работать на Людовика, и уверял, что ответил на его предложение: «Автор „Брута“ рожден не для того, чтобы писать портреты королей». Однако целых шесть набросков будущего портрета (с. 242) доказывают, что он лгал. Тем не менее в определенный момент политическая ситуация потребовала, чтобы он отказался от этой работы. Война, которой желала Мария-Антуанетта, началась-таки весной 1792 года, и в условиях, когда у Франции было немного шансов в борьбе с профессиональными армиями и наемниками прусского короля и австрийского императора, королю с королевой все труднее было опровергать обвинения в том, что они играют роль пятой колонны. Летом 1792 года Париж наводнили национальные гвардейцы из Марселя, распевавшие сочиненную на Восточном фронте песню, называвшуюся первоначально «Военным маршем Рейнской армии»:
10 августа день славы стал днем кровавого побоища, когда швейцарские гвардейцы, охранявшие королевскую семью во дворце Тюильри, были истреблены, король с королевой (называвшиеся теперь просто семьей Капет) брошены в тюрьму ожидать приговора. В сентябре монархия была упразднена, а страна провозглашена Французской республикой, единой и неделимой.
Вместе с преобразованием Франции менялся и Жак Луи Давид. Он всегда считал, что служение обществу заставляет человека проявлять свои лучшие качества, и потому был оптимальным революционным материалом. Но он не стремился выдвигаться на первый план – возможно, из-за своего косноязычия. В период 1789–1792 годов он позиционировал себя прежде всего как художник-гражданин, выступающий против «феодальной зависимости» от Академии художеств (которая между тем под руководством дʼАнживийе воздавала художникам, в том числе и Давиду, по способностям; Давида она обеспечивала выгодными заказами и осыпала прочими благами). Но не исключено, что перспектива преданного служения делу революции заставляла его, как и миллионы французов, колебаться между приятным возбуждением и тревожными сомнениями. А что, если все пойдет не так, как надо? Что, если он окажется на стороне побежденных? В 1791 году, в период работы над обреченной «Клятвой в зале для игры в мяч», Давид написал первый из двух автопортретов (с. 199), на котором перед нами предстает революционер как свободная природная сила, человек-вихрь. Если обычно полотна Давида отличались гладкостью и завершенностью, то здесь мазки расчетливо беспорядочны и так же растрепаны, как волосы художника. У Давида напряженный взгляд, как будто его оторвали от лихорадочной работы, выполнения некоего опасного задания, и он, как и вся Франция, находится в состоянии бдительного нервозного ожидания и заряжен бурлящей, но не сфокусированной романтической энергией. В нем немного осталось от сдержанного безмятежного неоклассициста.
Обстановка в Якобинском клубе кровавой осенью 1792 года, когда Давид слушал, как Дантон яростно поносит банду тиранов, ведущих атаку на осажденную цитадель свободы, также была далеко не безмятежной. Все чувствовали, что Родина в опасности. Пруссаки были на полпути к Парижу, а противостояла им неопытная, состоявшая в основном из новобранцев армия. Провозглашение республики, арест «Луи Капета» и его жены и облава на всех как-то связанных с «феодальным» режимом означали, в глазах знающего античную историю Давида, что Рубикон перейден. Пути назад не было, компромисс с «тиранами» был немыслим. Война шла не на жизнь, а на смерть. Когда толпы, включая детей, пели «Марсельезу»: «Тираны дикою толпой / В наш вольный край вступили!», «там ваших бьют сынов», они верили каждому слову. Оборонять город было некому, кроме революционных гвардейцев с пиками и мушкетами. Со страниц «Друга народа» Марат пламенно предупреждал о том, что даже в самом Конвенте есть лжепатриоты, предатели и шпионы и их необходимо разоблачить, изгнать, арестовать и уничтожить. Некоторые враги уже находились в тюрьме – прежние аристократы, священники и политические проходимцы, только и ждавшие, чтобы пруссаки освободили их и позволили расправиться с верными республиканцами. С ними надо покончить прежде, чем это случится. И в третью неделю сентября двери тюремных камер были раскрыты, заключенные безжалостно уничтожены. Марат рассматривал это как необходимую меру политического оздоровления общества.
