— Так… Кажется, я потерял нить разговора, — шире улыбнулся Лучезар. Серебряный тоже рассмеялся, потом снова двинулся к двустворчатой двери. — Но если ты думаешь, что количество женщин в постели решает вопросы… любого формата, то глубоко заблуждаешься. Ты сказал — женатый мужчина. Вот тут я с тобой соглашусь, женщина в жизни мужчины должна быть одна, и я сейчас не говорю про молодость и сумасшедшую юность, когда ты пробуешь и только лишь всего. Потом, после всего этого, она должна быть одна.
— Вот, — сказал граф, вновь останавливаясь. Они были уже у двери. — Одна.
Некоторое время они смотрели друг на друга, а потом Серебряный чуть нагнулся к нему и прошептал:
— Завтра будет снег, Лучезар.
Затем развернулся и стукнул пару раз кулаком в деревянную створку. Дверь открылась. Стоявший по другую сторону стражник, отступил в сторону, пропустил графа и тут же закрыл створку. Лучезар покривился, вспоминая последние слова Николая, а затем вернулся в библиотеку. Позже зашла служанка, забрала грязную посуду, принесла обед. Пока он стыл Лучезар попросил её заплести себя. Она аккуратно расчесала его густые, слегка вьющиеся волосы, затем принялась плести косы, сначала сбоку, у висков, потом выше. Скрепила всё лентами, что нашлись у Лучезара в маленькой шкатулочке, что стояла на комоде, подаренной мамой на день его пробуждения от Длительного Сна. Когда служанка закончила, Лучезар поел и отправился в спальню, чтобы вздремнуть. Как ни странно, ему это удалось.
Через шесть километров мёртвые кони выехали на большую развязку. Старая дорога была покрыта давно уже разбитым асфальтом, нет, не тем, которым её покрыли до Конца Света, конечно же, другим. Дорогам, несмотря на то, что многие жили путешествиями, здесь уделялось незначительное внимание. Колдуны-дорожники просто не успевали латать их: ведь по дорогам не только ездили, на них порой случались сражения, не важно с разбойниками, с демонами, колдовство выворачивало порой покрытие так, что для его восстановления нужен был не один день и не два колдуна, а больше.
На развязке Сила повстречал длинный караван и чуть придержал мертвяков, чтобы спросить всё ли спокойно впереди. Давненько они с Кощеем не выезжали за пределы Большой Столицы. Караванщики охотно отвечали на вопросы: мол, дорога как везде, а насчёт тихо и спокойно они говорить не берутся, нечисть это такая тварь, что сегодня путь пролегает не тревожно, а завтра может и холера напасть, и хворь, и кто-нибудь из крупных демонов. Но другие караванщики говорили, что демоны стали более агрессивны: может потому что бог упал. Молвит народ об том, что песни красных цветов, выросших вокруг Часовщика, достигают ушей демонов, оттого они и беснуются. А может всё потому, что их много и жрать нечего. Ведь нечисть ест лишь людей. Медведь от всей души поблагодарил их, а сидящая рядом Ворона, выкрикнула несколько раз: «Ворона. Спасибо!», и кричала до тех пор, пока последняя телега каравана не исчезла за поворотом.
Спустившись по массивной спирали, кони взяли влево и побежали ещё быстрее, обгоняя одиноко бредших трёх наездников. Чуть позже встретили на мёртвом скакуне вестника. Ещё через несколько километров Сила остановился возле стоявших на обочине двух разрисованных фургонов, чтобы спросить не нужна ли помощь. Улыбчивые молодые девушки ответили, что не нужна, поблагодарили за участие, угостили Ворону конфетами, и Могильщик щёлкнул вожжами, погоняя коней дальше.
С большой дороги Сила свернул только через километров двадцать. Дорога, что вела к Дальустью шла чуть в пригорок и была уже большака. Проснулся Апанас, вылез на облучок. Здесь было чуть прохладнее, чем в повозке, несмотря на то, что тепло-аура окружала всю телегу. Он некоторое время сонно моргал глазами, зевал, а потом выдал:
— Мороз — стыть, холод, зяба, стужа, при которой вода мерзнет, а градусник опускается ниже нуля. В ночи мороз был. Ныне морозы долго стоят или держат. На двенадцатой плеши мороз лопается, поверье. Морозом яблочный цвет побило. Мороз по коже, по шкуре, позакожей пробежал, мороз ходит или подирает, при недуге, либо от страха, отвращенья и пр…
— Мы тебя поняли, Апанас, — буркнул Медведь. Апанас сонно, но деловито кивнул, затем поёжился, будто ему и правда было холодно и полез обратно в повозку, чтобы тут же вылезти и опуститься на лавку, рядом с Вороной, держа в руках хроникус. Шмыгнув носом и чихнув — Медведь ненароком нахмурился: не заболел ли? — Апанас прокрутил колёсико, внутренний механизм щёлкнул, и радио тихонько замурлыкало песню.
