Княжич несколько раз прошёлся по библиотеке, насмотрелся на экспонаты. Если бы сегодня эти вещи работали так же, как в прошлом, наверное, человечество опять бы ввергло мир в хаос и уничтожило себя. Сейчас кое-что работало только благодаря ворожбе. Лампочки загорались потому, что на них нарисованы колдовские знаки. Холодильник и хроникус — радио — тоже морозили и воспроизводили звук из-за символов, коими они были разрисованы. И антенны, которые работали благодаря всё тем же колдовским знакам и ловили волны, дабы хроникус балаболил голосом Петрушки-кормушки. И поезда, единственное чудо техники, работали на пару и двигались благодаря демонам. Очередная странность мира, ведь демоны — это зло. Были газовые печи, что работали без рун, а иные и благодаря им. И спроси, почему другую технику нельзя оживить, почему выборочно всё, не смог бы ответить никто.
Однажды он пробовал оживить микроволновку с помощью ворожбы, так та взорвалась. Лучезар долго сокрушался, пока Потап не нашёл ему новую. Он пробовал оживить даже старую, уже практически сгнившую машину, та рассыпалась ржавым песком, и Княжич снова расстроился, ведь чудо чудесное могло бы стоять в его музее. Потом они нашли другую, и она теперь стоит в музее, поддерживаемая колдовскими знаками, чтобы не сгнить окончательно и не рассыпаться так же, как другая. Что не так было с другими вещами, Лучезар не мог понять. А спросить было не у кого. И сколько бы он не искал ответы на эти вопросы, они так и не находились. Нигде. Ни в одном древнем и мёртвом городе.
— И куда же мы так спешно собираемся? — вопросили его со спины, и Лучезар покривился: поймали словно мальчишку на воровстве черёмухи.
Княжич кинул мешок на пол, чуть в сторону, за угол высокого стеллажа, потом обернулся. Графини Светлане нравилось подкрадываться к нему тихо, и, пожалуй, это была единственная вампирша, шаги и дыхание которой Лучезар не смог бы услышать, даже если бы она этого захотела.
— Куда судьба меня поведёт, достопочтенная госпожа, — улыбнулся он ей, разведя руками.
— И куда же она тебя поведёт, красивый Княжич? — спрашивала она снова.
— Да кто ж её знает, ваша светлость. Ежели бы знать, что там за поворотом и соломы бы приготовил, и вином бы запасся.
— Возьми крови, — ткнула она в потолок указательным пальчиком. — Голод в дороге — это опасно. От дороги ничто не должно отвлекать.
— И где же взять крови-то несчастному узнику, дорогая гостья?
— Можно испросить у стража, что стоит за дверьми, — прошептала она, указывая себе за спину.
Лучезар на мгновение задумался, сделал вид, что решает очень не простую задачу, затем ответил:
— Пожалуй, не стану я просить у стража. Рискну пойти пустым. Я верю, что моя дорога будет лёгкая. Да и вообще, только от путника и зависит, какой она постелится.
— А как же судьба?
— Разве не меня судьба балует вот уже двести лет?
— И то верно, — звонко, но тихо рассмеялась Светлана, блестя ярко-голубыми глазами.
Лучезар улыбнулся в ответ, но его улыбка вышла слегка тусклой. Вот уж и не знал он почему Светлана действовала на него странно. Он не мог понять, то ли нравится она ему, то ли нет, то ли доверяет ей, то ли остерегается её. Ему всё время казалось и он считал, что правильно казалось, будто она держит его на крючке и дёргает за нитки, как кукловод марионетку. И вроде не такой она была, а вот же чудилось и всё.
— Ну, — она коротко пожала плечами, — я могу пожелать тебе только счастливого пути.
— Сердечно за то благодарю, моя государыня, — продолжая улыбаться, сказал Лучезар. — Я тут решил поэму сочинить и, знаешь, вдруг понял — переписываю балладу Кощея Мрачного Жданца. Не странно ли, ваше сиятельство? — Сменил он тему, рукой указывая на два мягких кресла, что стояли друг против друга почти на выходе из библиотеки.
— Странно, конечно, — кивнула она, идя туда, куда увлекал её Лучезар. Подхватив на ходу мешок с вещами, Княжич тут же бросил его рядом с креслом, в которое опустился.
— Я стал переписывать «Балладу о мести», — продолжил Княжич, — и понял, что она уже давно написана только тогда, когда дошёл до того, как отец героя сидел на крыльце и был он рядом с братьями, сёстрами и с матерью, и они были счастливы.
— О, самая моя любимая часть, — немного взгрустнула Светлана. — Как он вспоминает о них, как горюет и тоскует. Это же надо, написать такое. Я всегда удивлялась тому, насколько живо и правдиво описывают люди в стихах истории. Рифма — это что-то… невероятное. Не скажу, что у Кощея Скомороха всё в таком гладком стиле, однако, эта баллада, как по мне, верх совершенства. Помнишь чуть больше ста лет назад, когда у нас гостил Игорь Воеватель, Кощей Мрачный Жданец пел в главном зале и весь Кровавый Терем слушал его чудесный голос. Я даже слегка завидую тому, что ты хаживал с этим удивительным сказителем в походы.
