Мата Серебряная была уродливой женщиной. Как так получилось, что столь отвратительная маска застыла на её лице, даже она не знала? Кто-то говорил, что это проклятие. Маленькие, близко посаженные косые глазки, приплюснутый горбатый нос, узкие скулы, заячья губа кривого рта. На подбородке уродливая ямочка. Эту ямочку всякий человек, разговаривая с Матой, изучил так, что и от её вида уже тошнило, потому как долго смотреть на Серебряную никто не мог… Уши были большие с толстыми мочками и торчали, а волосы жидкие. К ста годам Мата начала лысеть. Худая и высокая. Кисти с длинными, крючковатыми пальцами. Маленькая грудь… Могла бы зародиться в этом человеке, который всю жизнь страдал от своего внешнего уродства, хотя бы капелька добра и тепла не только к людям, но и к миру? Нет, конечно. Оттого душа Маты Серебряной была кровожадной, жестокой, жадной. Долгое время Мата боролась со своим уродством. Она перепробовала многих ведьмачеев, ездила даже на Африканский континент. Но и там ей никто не мог помочь. Уродство возвращалось уже через седмицу. Ходили слухи, что Серебряная всю жизнь искала ведьмачея, наложившего на неё это проклятие, но так его и не нашла. Какое преступление сотворила её мать, отчего дочь должна была нести на себе крест уродства, наверное и она сама не знала. А может папаша? Мать умерла через пять лет после того, как родила, а отца девочка-побирушка Уродец Мата никогда не видела.
Всей истории жизни Маты Серебренной и тем более всей правды Лучезар не знал. И каким образом свела её судьба с отпрыском небогатого, но состоятельно рода Овчинных он тоже не ведал. Однако уже через пару лет Николай Овчинный в миру взявший прозвания Серебряный, потому как ему и его дражайшей возлюбленной так нравилось, повёл под венец Мату и через ещё несколько лет она родила ему сначала Варвару, прозванную Красой, а затем Елену, которая сама же себя нарекла Прекрасной. Дети у Маты оказались довольно симпатичными, и Мата чрезмерно любила их и гордилась своими девочками.
Однако всех поражало и удивляло то, насколько сильно Николай любил свою жену. Никто не понимал, что именно он увидел в Мате, от которой пребывал в величайшем восторге и восхищении, которую носил на руках, которой целовал ручки, с которой делил постель и которую слушался во всём. Она управляла им, домом и семейными ценностями, она заправляла компанией, она руководила всеми операциями, в которых по её приказу кого-то убивали, что-то забирали, нагло присваивали. Она сделала род Овчинных значимым, она заставила Светлану присвоить Николаю титул графа, она приумножила капитал семьи в десять раз, она стала весомой фигурой, которую не только боялись, но и опасались с ней даже дружить. И она же затянула Серебряного в мир «ПиРа», став одной из главных фигур в Кровавом Районе, близ Кровавого Терема Большой Столицы.
Лучезар считал, что Светлане надо было убить её ещё тогда, когда Овчинный повёл Мату под венец. Но Светланы в тот момент в Большой Столице не было, а когда она опомнилась, Мата уже заправляла филиалом «ПиРа» в этой части Светлорусии и место её было неоспоримо.
Кто убил Мату? Ни за что и почему? А кто? Лучезар сам задавался этим вопросом и жалел о том, что не он был тем, кто срубил её уродливую головёшку! И каждый раз понукал себя, что сам ничего не сделал, когда ещё можно было. Когда не был ещё Узником, но стал уже преступником!
Княжич кое-как сел. Закружилась голова.
— Зд… Как вы? — спросила служанка. Лучезар вновь посмотрел на неё. Она была всё в той же одежде, правда на плечи был накинут вязанный крючком белоснежный платок. Мата любила вязать. Всем дарила свои шали. Вот и маме подарила одну. Мама никогда её не надевала, говорила, что нитки в узлах, а в узлах зло. Кем была Мата: то ли колдуном, то ли ведьмой, никто так и не мог понять. Однако эта шаль была обыкновенной. Ну да, станет проклинать себя Мата, когда она любила жизнь так сильно, как никто иной.
— Как в сказке, — вдруг ответил Лучезар, чему она искрение удивилась. Ну да, он же не разговаривал с ней четыре месяца. Даже смотреть на неё не желал. Клара умерла от старости, а на следующий день, когда тело Клары ещё не остыло, пришла вот эта. Пришла и осталась. — Всё самое лучшее в начале и в конце, а в середине настоящая жопа.
Она хотела что-то сказать, но видно не могла подобрать слов. Лучезар прищурился: обыкновенная, ничего примечательного, но волосы подстрижены коротко, интересными иголками. Странно.
— Мой дорогой гость, — услышал Лучезар окрик графа и чуть покривился, сглатывая. — Наконец, очнулся. Ну я тебе скажу, Лучезар, ты и соня, — и Николай рассмеялся. Лучезар не разделял с ним этого веселья, служанка тоже. Она даже немного съёжилась и насторожилась. — Ну и как твои дела?
Лучезар обождал, пока Николай дойдёт до дивана. Ему оставалось пять шагов. И вот, он оказался рядом, бросив быстрый взгляд на портрет, затем присел рядом в ожидающей позе, что скажет гость.
— Ну, я же просил, без фанатизма.
