Живая охота — визитная карточка византийцев. Церковь каждый раз оправдывает этот презренный по мнению Антония акт, в очередной раз заливая гражданам в уши речи о том, что демоны должны быть повержены. И что самый страшный демон — это грешник, а грешников слишком много в нашем мире. И очистить этот мир может только церковь. Каким образом эта охота очищает мир от скверны, никто вопросом в открытую не задавался. Антоний, да и другие знали, эта игра лишь для услады зажравшейся элиты и церковников, не более того. Традиция живой охоты длиться уже много веков, но Антоний даже близко не собирался принимать условия этой грязной и жестокой игры. И всё же участия в ней готов был принять во второй раз.
На выходе Антония поймал мальчишка-послушник. Он потянул его за рукав туники в сторону, и Антоний не стал упираться. Клирик стоял под большим зонтом и смотрел на коней, что ждали своих наездников. Весь вид его говорил о том, что ему ленно и по сути вот это ему не надо, что именно «это», можно было и так понять.
— Ты выбрал себе верную жертву, брат Антоний, — сказал клирик. Он не смотрел на него, разглядывал коней. Антоний же состроив постную мину при плохой погоде, склонил голову, как подобает при общении с такого рода важным человеком. — Ты говорил, что готов на всё, брат Антоний. На всё, дабы доказать верность церкви и служению богу. Что ради бога и наместника его на земле верховного архиепископа Кирилла, ты готов даже на немыслимые поступки.
— Готов, ваше преосвященство, — горячо высказался Антоний.
— Ты сирота… Так печально. Я понимаю тебя. У меня тоже нет родителей.
Именно в этот момент Антоний вдруг понял, почему выбор пал на него.
— Что ж, — продолжил клирик и протянул руку. Антоний тут же сложил обе ладони в лодочку, принимая от него заполненный серебром мешочек. То, что это было серебро Антоний понял по звону. — Твоя жертва не должна добраться до финишного места живой, брат Антоний. Ты сильный. Ты медведь. Сделай так, чтобы голова его слетала с плеч. Остальную часть получишь, когда сделаешь дело.
— Прошу меня простить, ваше преосвященство, — осмелился на вопрос Антоний, так, ради приличия. — Это преступление. За него мне положено…
— Это правое дело, брат Антоний, — возмутился клирик. — Ради всего рода человеческого, ради византийцев и верховного архиепископа. Разве должны тебя волновать такие мелочи, как наказание? Подумаешь, получишь сорок плетей и пару лет заточения. Но ты избавишь мир от скверны. И к тому же, тебе за эту работу заплатят, — недовольно добавил он.
На род человеческий клирику и ему подобным было наплевать. Впрочем, и Антоний не слишком уж переживал за человечество. Оно выживет, а ему быть тварью совсем не улыбалось. Быть таким же, как клирик Антоний не хотел, но смиренно опустил очи. У него было дело, и портить его своей якобы сейчас проявившейся гордостью, не стоило.
— Прошу меня простить за мою наглость и дерзость. За неучтивость…
— Ступай, — раздражённо махнул рукой клирик и быстро направился к повозке, а за ним послушники, один из которых крепко держал над ним зонт.
Антоний лишь бросил короткий взгляд в след удаляющемуся церковнику и направился к коням.
Процессия тянулась через весь город и длилась часа три. Толпа зевак собралась на улицах разная, по обычаю крикливая, вечно чем-то недовольная, шумная. Некоторые обкидывали огромные клетки, в которых везли жертвы, яйцами, помидорами и другими продуктами, и Антоний попутно удивлялся тому, что не такой уж нищий в Константинополе был народ, раз имел такую радость, как кидаться в преступников едой. Смотря на это стадо, для которых жертвы были ничем иным, как кусками тухлого мяса, не демонами, а мясом, Антоний не сдерживался и кривился от отвращения к люду, у которых и делов больше не нашлось, кроме как выйти вот сюда и оплевать, закидать и обозвать паршивым словом каждого из тех, кто находился в клетке. За что они не смогли бы ответить, просто так надо. Антоний подозревать, что этот акт ничто иное, как традиция, которую обязательно должна соблюдать чернь. В такие моменты он задавался вопросом: а всегда ли так было? Дядя Ибрагим говорил, что перед Концом Света таким уже никто не занимался, этим занимались раньше, задолго до того, как человечество уничтожило само себя. Однако люди бранили друг друга и поливали грязью в неких письмах, которые пересылали с помощью тогдашней аппаратуры. Он говорил так: «Стадо всегда будет стадо. И даже отбившейся от стада овце, никогда не стать пастухом». Антоний его не понимал, но как тогда, так и сейчас думал: людей ничто не исправит. Люди всегда будут людьми, в каких условиях и в каком веке они бы ни жили.
Впрочем, не все такими были и Антоний укорил себя за то, что обобщил.
