Антоний лишь на доли секунды подумал о том, стоило ли её трогать или нет, но уже через мгновение решительно подхватил бабу за шиворот и выбросил в коридор. После подошёл к дружной компашке из трёх человек, которая о чём-то важном беседовала, громко перекрикивая друг друга и при этом гогоча, словно стая гусей, схватил одного и выбросил из комнаты. Потом другого и следом уже, взяв за шиворот, Ефсея. Вышел с ним в коридор. Зыркнул на готовых к драке дружков и, пиная их к выходу, потянул упиравшегося и что-то говорившего Ефсея за собой. Открыв дверь, он выбросил каждого в маленький дворик, потом перекинул через невысокий заборчик и приготовился уже наподдать, когда пьянчуги, да и сам Ефсей — девки к тому моменту уже не было — унеслись по улице быстрее ветра и с такой же скоростью скрылись за поворотом.
— Каждому своё наказание, соколик мой, — бабушка Мила убирала со стола, и Антоний ей помогал, составлял грязную посуду в таз, наливал в него воду. — Видно где-то я согрешила, раз такой у меня пьяница сын. Но думаю всё дело не в грехе, а в том, что не смогла воспитать, как положено. Пылинки с него сдувала, позволяла многое. Любила его до усмерти. Да и сейчас люблю, но всё чаще готова удавить гада собственными руками, — и бабушка Мила тихо рассмеялась. — А всё то, что не надо было мне бежать за тридевять земель и счастье там искать. Вот оно счастье. Сейчас жила бы в Славорусии Светлой, рядом с сёстрами своими.
— Почему же после смерти мужа не уехала, бабушка Мила? — спросил Антоний, беря с подставки губку и сначала её опуская в воду, а потом намыливая хорошо.
— А кто ж его знает, мой соколик, — отозвалась бабушка Мила. — Баба-дура.
— Глупости, — сказал Антоний, глянув на неё. Она улыбнулась, забрала у него губку и стала мыть посуду…
— Потом завербовали… — тихо буркнула она, но горечи в голосе не было…
— Я скоро уйду, Тошенька, — тихо говорила она после, раскуривая трубку и глядя на облепленное звёздами небо. В малом дворике, где рос гранат и были натянуты верёвки для белья, стояла гулкая тишина. Бабушка Мила сидела на маленькой табуреточке, а Антоний на низком порожке, кое-как уместившись в узком проёме. — Туда, куда ушла твоя мама. Пойду по звёздной дороге, в другой мир…
Антоний смотрел на профиль старушки и ему становилось горько. За эти годы, что они прожили в Византии, бабушка Мила стала самым родным и близким человеком. Но она была уже старой, как-никак триста лет, это возраст. Но всё равно больно… И пахло от неё как от матери, смертью.
— И ты покинешь эту гадкую страну, — шептала она. Потом опустила лицо и посмотрела на него. Антоний плотнее сжал зубы, сердце забилось сильнее. Лежавшие на коленях руки он сцепил в крепкий замок. — Совершишь самый большой и правильный поступок. Спасёшь и себя, и других. Ты станешь героем. И о тебе однажды сложат песню. О тебе и об этом подвиге. Но пока, береги себя, мальчик мой, — и она протянула сморщенную маленькую ладошку и погладила его по гладко выбритой щеке.
Бабушка Мила была ведьмой и волчицей. Провидицей… А может просто много знала и мудростью была не обделена. Антоний очень любил её.
— Бабушка Мила… — горячо прохрипел он, накрывая её ладошку своей огромной, горячей, шершавой ладонью. — Может…
— Чш-ш-ш, — она приложила указательный палец к дрогнувшим губам. — Нельзя. И так надо. Тебе предстоит трудный путь, а старуха вроде меня тебя будет только тормозить и, самое главное, ничем тебе не поможет.
— Но всё же…
— Тошенька, соколик мой, — прошептала горячо она, откладывая не глядя трубку и беря его за лицо обеими руками. — Так положено и так надо. Не спорь со мной и не делай ничего, что было бы не правильно и усложнило бы тебе путь. Он итак трудный. Он зыбкий. Он опасный. Но ты справишься. Потому что ты не только сильный, но и умный мальчик. Ты добрый и отважный. Ты сын своего отца, Добрынюшка. Не просто так он дал тебе такое значимое, красиво имя, мой соколик. Береги его.
И бабушка Мила расцеловала Антония дрожащими, сморщенными губами в щёки, а потом прижала его голову к своей маленькой, иссохшей груди и некоторое время гладила по волосам, что-то шептала, стягивала платок, который сама же вышивала и ему подарила, запретив волосы остригать. «Волосы — это сила», — говорила она. Путалась пальцами в расплетённой косе, и золотистая волна спадала на спину и Антоний не отстранялся, потому что ему было хорошо и тепло.
Затем бабушка Мила чуть отодвинулась от него, вытянула из кармана длинный от вязанной кофты шнурок, затянула несколько узлов на его кончиках и повязала его Антонию на шею. И снова зашептала заклятье-молитву и ещё раз расцеловала в щёки, будто маленького мальчишку.
— Ты сделал правильный выбор. Тот зверёныш тот самый… Отдашь его ведьмаку у самой мёртвой земли, — прошептала она, глядя на Антония ясно-голубыми, нереальными глазами. — Никуда не сворачивайте. Идите через мёртвый лес… Ведьмаче сможет вывести вас… Без шнура будет тяжко…
