– Вставные, – сказал я утвердительно. – Из рыбьей кости или чего-то похожего.
– Да. У всей моей семьи удалены клыки. Кроме Дейры, но ей сейчас удалять бесполезно, вырастут снова через пару лет… Эта операция имеет смысл лишь в тот краткий период, когда вэйри перестает быть ребенком, но еще не стал окончательно взрослым.
Я подумал, что моей сиделке, выглядевшей девочкой-подростком, на деле не меньше тридцати лет, скорее даже больше. Разум у нее, впрочем, девчоночий, живой и непосредственный, немного наивный… А вот старуха в черном, ее бабушка, вполне может помнить Беонийские войны. И хищные клыки у нее на месте, чтобы ни говорил Дидье о своей семье.
Но я не стал заострять внимание на противоречии в его словах, спросил о другом:
– Удаление клыков действительно убивает страсть к питью человеческой крови?
– Операция многое меняет в организме. Некоторые особенности, присущие моему народу, навсегда стали недоступны для меня и для моих детей.
Мне вспомнились вэйверы, тоже лишенные ядовитых клыков и веселящие народ на ярмарках. Особенно забавны танцы якобы дрессированных зверей. На самом деле никакой дрессировки нет и в помине: в клетке двойное металлическое дно, сбоку дверца и внутрь засыпают раскаленные угли из жаровни. Вэйверам припекает лапы, они подпрыгивают и верещат от боли, – а их хозяин наигрывает на флейте простенькую мелодию, стараясь попадать в такт прыжкам и верещанию.
Жалости это воспоминание не пробудило – ни к вэйверам, ни к Черному Дидье. Слишком хорошо я знал, на что способны и мраны, и вэйверы в свободном и диком состоянии. К тому же ответ на прямой вопрос о страсти к чужой крови показался мне слишком неопределенным и расплывчатым.
– У нас с древности было распространено ритуальное питье крови собственных родственников, – невозмутимо ответил Дидье на повторный прямой вопрос. – Причем ритуал исполнялся по обоюдному согласию и был связан… э-э-э… с тем, Реньяр, что тебе наверняка не интересно, ты ведь практик, твое дело меч. (Я согласно кивнул.) А в человеческой крови вэйри не нуждаются. Вообще. Ни для чего.
– Ой ли… – протянул я, вспомнив кое-что из богатой практики. – Мне, знаешь ли, приходилось самому хоронить человеческие тела, крови в которых было не больше, чем в сухой щепке. И я хорошо помню, следы чьих клыков остались на тех телах. Меня хорошо учили, Дидье, – и выучили-таки определять любую тварь по прикусу. И по ранам, оставленным когтями, шипами, клешнями… Любую.
– Там другое… Люди ведь тоже не нуждаются в том… ну, например… в том, чтобы казнить своих собратьев колесованием либо повешеньем, правда?
– Так то была некая разновидность казни?
– Скорее, мести… Представь какого-нибудь мрана, все родственники которого перебиты за то, чем никогда не грешили, – за питие крови невинных людей. Идея отомстить именно таким способом лежит на поверхности, как мне кажется. Благо телесное устройство вэйри очень подходит именно для такого способа мести.
Голос Черного Дидье звучал по-прежнему ровно, почти без эмоций. Но мне все же показалось, что разговор ему неприятен.
И я свернул на другую тему, на пропажу меча и золота. Коротко рассказал историю истребление логова и ее незапланированный финал. В ответ узнал, что мое едва дышащее тело нашли в лесу сыновья Дидье, но ни меча, ни кошелька сьера Гидо ни на мне, ни рядом со мной не было.
– Почему вилланы не забрали все оружие? И все деньги, раз уж решились на ограбление? – спросил я недоуменно.
– Судя по следам, они не подходили к тебе вплотную. Возможно, какое-то заклятие позволило забрать оружие и деньги, не приближаясь.
– Возможно, возможно… Но то же самое они могли сделать проще, при помощи длинного багра. Был у них такой.
Мы выпили по кружке, потом по второй, потом Дидье встал, подошел к стенной нише, и выплеснул остатки вина из кувшина на жертвенник. Я мог бы поспорить на что угодно, что стоявшая там статуя Девственной Матери не досталась в наследство от прежнего владельца, – слишком уж контрастировала своим ухоженным и нарядным видом с прочим здешним хламом. А украшавшие ее драгоценные камни родственники-наследники выковыряли ли бы и поделили в первую очередь. Причем молитву, сопровождавшую ритуальное действие, Черный Дидье пробормотал скороговоркой, как нечто привычное…
– Времена… Мран с вырванными клыками, поклоняющийся Девственной Матери, – прокомментировал я. – Да еще и исполняющий ее установления, касающиеся беспомощных и страждущих, – и в отношении кого? Алого плаща… Ладно, пусть бывшего Алого плаща.
Сам не знаю, зачем я его провоцировал… Все происходившее казалось неправильным, невозможным. Наверное, мне в глубине души хотелось, чтобы мран сбросил маску. И его набожность, и забота о моем исцелении, и наш как бы дружеский разговор за кувшином вина, – все казалось фальшивым и служащим какой-то непонятной цели. А я человек простой и прямой, непонятного не люблю. Лучше уж честная драка, пусть и с малыми шансами победить.
Как бы то ни было, мои последние слова достигли цели. Спокойствие Черного Дидье дало-таки трещину. Голос зазвучал совсем по-иному, когда он произнес: