Братья действовали стремительно и хорошо знали свое разбойничье ремесло. Мало кто смог бы спастись от их тройного удара, в какую сторону ни отпрыгни, куда ни отпрянь, – хоть одно оружие да зацепит.
Но с Алыми плащами троица явно не сталкивалась и плохо представляла скорость моей реакции.
Я высоко подпрыгнул, спасая лодыжки. От левого бандита прикрылся клеймором, без затей подставив его под кистень, – почти все внимание занял свинцовый шар, подлетающий к моей голове справа. По нему я рубанул скрамасаксом – идеально, хоть и интуитивно определив точку пересечения двух траекторий и силу своего удара. Сработало! Свинцовый шар изменил направление полета и вместо моей головы хрустко обрушился на темечко брата с посохом, не успевшего распрямиться. Одновременно мой прыжок завершился приземлением на брусчатку.
Ох-х-х-х-х… Взрыв боли в левом бедре. Красный туман перед глазами. Кистень, несколькими петлями обвивший клеймор, рвет меч из рук. Я и не стараюсь удержать, легко разжимаю пальцы. Левый Терье, вложивший в рывок всю богатырскую силушку, шлепается на задницу. Вижу все это смутно, сквозь багровое марево. Сил что-то сделать нет…
Пару-тройку мгновений левый брат имеет все шансы меня прикончить. Но бездарно упускает их, дает время очухаться. Стоит, тупо приоткрыв рот. Переводит взгляд со своего кистеня на брата, впечатавшегося лицом в мостовую. Потом обратно. Не может взять в толк, отчего столь странным образом завершился отрепетированный удар. Выпад! Скрамасакс попадает ему в солнечное сплетение и обрывает мучительные раздумья. Терье сгибается, затем со стоном валится на бок.
Третий брат успел тем временем подняться на ноги. И тоже свалял дурака, не зря трактирные завсегдатаи попрекали братьев в тупости. Не попытался выхватить нож, или подхватить посох-«дротик», валявшийся рядом, или хотя бы унести ноги… Завозился, пытаясь выпутать из кистеня меч.
Скрамасакс рубит сбоку по его шее и пресекает попытки. (Разделявшее нас с третьим братом расстояние я преодолел двумя прыжками, причем скакал на правой ноге, словно в детской игре, на левую не мог наступить).
Туман стремительно редеет. А наполовину расплавленный амулет на груди свидетельствует: никто в ближайших окрестностях не применяет магию, – ни запретную, ни легальную, никакую.
Колдун (вернее, я уверен, колдунья) покинул поле боя. Но взамен в игру стремились новые участники – подбегали из переулка, грохоча сапогами.
– Стоять! Бросить оружие!
Городская стража, полтора десятка голов… В полном боевом снаряжении, в рокантонах, в кольчугах вместо повседневных кожаных нагрудников.
Я разжал пальцы, выпустил скрамасакс. Два арбалетчика не обратили внимания, так и продолжали целиться мне в живот. Алебарды остальных были направлены примерно туда же.
Сержант, командовавший вновь прибывшими, окунул быстрым взглядом поле боя и радостно осклабился, словно с раннего детства мечтал когда-то увидеть именно такой пейзаж, не терял надежды, – и наконец-то ему повезло.
Улыбка у вояки оказалась крайне своеобразная: верхние зубы слева напрочь отсутствовали, справа были в полном комплекте. У меня появилось смутное чувство дежавю. Где-то я уже видел точно такой оскал…
– Реньяр Данвиль, ты арестован! – радостно объявил сержант и забарабанил другим тоном, сухим и казенным: – За нарушение установлений магистрата и мессира видама о ношении оружия, повлекшее кровопролитие, повлекшее, в свою очередь, смертоубийство, а также…
Он замялся, пытаясь сообразить, что же еще нехорошего злокозненный Реньяр Данвиль успел сотворить.
– Сержант, взгляни повнимательнее, – вклинился я в паузу. – Ни капли крови здесь мною не пролито. И ни единое установление об оружии не нарушено.
– Да-а-а? А этот бедолага, видать, сблевал вишневым соком?
Он небрежно ткнул перчаткой в сторону кровавой лужицы, что расползалась вокруг головы одного из братьев, – того, что не разминулся с родственным кистенем.
– Осмотри его рану, – посоветовал я, – и сравни с оружием вон того типа, что сидит, вцепившись в живот. На кистене, что он так и не выпустил, наверняка есть следы волос и крови. А мои клинки не покинули ножен, печати не нарушены.
Сержант издал непонятный звук, нечто среднее между озадаченным кряканьем и презрительным хрюканьем. Но советам внял. Осмотрел голову, повертел в руках кистень. Вновь крякнул-хрюкнул и занялся моими клинками, дотошнейшим образом изучая бечевки и печати.
Осмотр подтвердил мою правоту: ни скрамасакс, ни клеймор ножен не покидали, а нож из рукава я использовал лишь для того, чтобы быстро перерезать перевязь клеймора, расстегивать ее времени не было… Перерезал и тут же убрал нож обратно.
Вообще-то клеймор в ножнах не носят, как и любые длинные мечи – клинок длиннее двух локтей извлечь из ножен целая история; но для простоты ножнами именуют кожаные дорожные футляры, предохраняющие лезвия от сырости и от контакта с предметами, способными их затупить.