— Эх-хе-хе! Внуки!.. — Шишко был явно недоволен. — Мне бы сейчас чего-нибудь в зоб забросить. И дамочку бы, чтобы за мной поухаживала да потешила.
— А зачем она тебе? Ты же с ней не справишься! — подзадорил его кто-то.
— Ничего. Жирным куском не жалко и подавиться. Все лучше, чем смерть от пули, — отбивался Шишко.
Товарищи дружно смеялись.
Мимо них на откормленных жеребцах быстро ехали, звеня шпорами, два унтер-офицера, затянутые в ремни. Они потребовали прекратить разговоры, и колонна утихомирилась. Затих и Шишко. Слышался лишь топот ног и шуршание одежды.
На казарменном плацу была проведена перекличка. Резервисты стали в две шеренги.
Небольшого роста, плотный штабной унтер-офицер звонким голосом выкликал по списку фамилии.
— Козодера Шишко!.. Округлица Стоян!.. Козина Остоя!.. Чук Йованчич!.. Шолая Симела!.. Вртук Ракита!.. Глувоч Колешко!.. Ходжич Муса!.. Шиповляк Проле!..
Фамилии следовали одна за другой, и каждый торопливо отвечал, услышав свое имя. Когда была названа фамилия Симелы, перекличка на мгновение задержалась, но Шишко ткнул его в бок, и Симела отозвался. Унтер-офицер, зачитывавший список, оторвал глаза от листа бумаги и зло процедил сквозь зубы:
— Эй ты, отвечай, когда тебя называют! В следующий раз получишь взыскание — и точка! — И опять уткнулся в список.
Шолая переступил с ноги на ногу и равнодушно зевнул. Шишко бросил взгляд на его отвалившуюся челюсть и втянул голову в плечи.
— Брось дурить, — прошептал он, — это тебе не Плева. Офицеры на нас смотрят.
Действительно, невдалеке, под окнами казармы, стояли три офицера. Первый — капитан Тимотий, командир конного эскадрона, плотный, смуглолицый, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом, придававшим ему суровый вид. Второй, с виду гораздо моложе первого, был капитан Дренко, командир противотанковой батареи. Со смазливым лицом, светловолосый, он с любопытством обозревал строй рекрутов. Третий, тщательно, почти щегольски одетый, с тонкой линией усов на верхней губе и со скучающим взглядом, был поручник Матич, командир пехотной роты, временно приданной формируемому артиллерийскому полку. Поблизости от них стоял подпоручник Дренович и неторопливо натягивал кожаную перчатку на широкую большую ладонь.
После переклички рекрутов повели получать обмундирование, а затем в баню. В жарко натопленной раздевалке все толкались и шумели.
— Ну вот и настало время проститься со своей одеждой. Кто знает, придется ли когда еще в ней походить…
Уже стоя под душем, Округлица заметил:
— Мне все кажется, что нас моют, чтобы мы не отправились на тот свет грязными.
— Да, легко может стать, что это наша последняя банька, — согласился с ним Йованчич.
Только Колешко удивился их словам:
— Неужели вы и правда считаете, что будет война?
— Не на свадьбу тебя позвали куличи есть, факт, — проговорил Ракита, выскочивший из-под чрезмерно горячего душа охладиться.
— А что, — уставился на него Колешко и прекратил натираться мочалкой, — разве не может быть так, что мы поживем немного в окопах и по домам возвратимся? Ведь надо же урожай собирать.
— Чудак ты, — нахмурился Ракита. — Попадешься немцу в лапы, и больше не придется тебе беспокоиться об урожае. Удобришь какой-нибудь овражек, и добрый бурьян вырастет на том месте.
— Так и будет, — подтвердил Козина.
— Что же это получается? — плаксиво заговорил Шишко. — Рождается человек, растет, работает изо всех сил, и вдруг трах — война. И гниет он где-нибудь на обочине дороги. А за что его убивать? Человека ко вши приравняли и давят. И ничего тут не поделаешь. Не помешаешь этому.
Проле, до этого спокойно мывшийся под душем, отер ладонями воду с лица и обратился к Шишко:
— А я думаю, мы смогли бы остановить войну, если бы захотели.
Шишко удивленно посмотрел на него:
— Кто это «мы»?
— Да мы, те, кого убивают.
— Ну да!
— А почему бы нет? Ведь те, кого посылают убивать, делают это по приказу. Завтра и нам прикажут то же самое, и если бы мы отказались, то не было бы и убийства.
— А что мы будем делать с теми, кто отдает приказы и бряцает оружием?
— Отнимем его у них, и дело с концом.
— Эх, кабы так…
— Нас больше, чем их, и сделать так было бы в наших силах, — закончил Проле, вышел из-под душа, взял полотенце и стал вытираться.
Шишко был озабочен. Механически продолжая тереть и без того красную грудь, он с сомнением качал головой. Проходивший мимо Шолая бросил ему на ходу:
— Не напрягай свои мозги, Шишко, а то желудку повредишь.
Шишко обернулся и проговорил:
— Эх, Симела, черт бы тебя побрал, а хорошо все-таки, что ты тут с нами… С тобой как-то веселее.
Помытые, в новом обмундировании, пропахшем нафталином, плевичане важно расхаживали по просторной казарме в ожидании ужина. За окнами густел вечерний мрак, постепенно поглощая яркие узоры, выписанные на небе скрывшимся за горизонтом солнцем. Свет в казарме еще не зажгли. Шишко крутился около Колешко и притворно вздыхал:
