С Яньской Косы тропы сбегают вниз, в котловину, по которой текут Янь и Плива. Вырываясь бурными пенистыми потоками из плена отвесных скал, они разливаются в широкий свинцово-серый поток и уже спокойно несут свои воды мимо приземистых водяных мельниц, пешеходных тропинок, вдоль узкого шоссе, через села и деревеньки. Плива течет вдоль заросших ивняком берегов, встречает на своем пути шоссе, пробитое в горах на Яйце, поглядывает на обнаженные ею красные пласты земли и сланца, посмеивается над невысокими, точно кротовыми, холмиками, с которых в нее смотрятся деревенские хаты. Летом на ее берега приходят босоногие плевичанки стирать полотняное белье, заходят на мелководье и громко хохочут, прислушиваясь, как их голоса звонко несутся над рекой.
Стоит перейти мост, и по тропинкам, вдоль которых летом бурно растет крапива и папоротник, сразу попадаешь в Плеву. В начале деревни стоит несколько домишек, в которых живут мусульмане, слева виднеется домишко Шишко Козодеры, справа — крыша домика известного на всю округу деда Перушко, а выше по холму лепятся домишки Стояна Округлицы, Остои Козины, одноглазого Бубало и других крестьян. Еще несколько крыш — и вот уже край деревни. Несколько в стороне от соседей стоит дом Симелы Шолаи.
С того дня, как, проводив мужей в армию, плевичанки вернулись домой, жизнь в деревне полностью изменилась. Прекратились обычные для этого времени года работы, не слышно было людского говора, в деревне стояла гробовая тишина. Только дед Перушко ходил по деревенской улице и вздыхал:
— Эх, злая доля! Видно, приходит смертный час. В деревне совсем мужиков не осталось. Даже петухи перестали петь. Ох-хо-хо, хоть бы из баб кто вышел во двор. Умерли они, что ли? — Перушко останавливался, прислушивался, всматривался бесцветными старческими глазами в окна и двери домов и, пощипывая редкую бороденку, нерешительно топтался на одном месте.
А женщины, задвинув засовы на дверях, сидели по домам и молчали. Только Йокан, сложив ладони рупором, кричал деду со своего холма:
— Эй, дед, слышишь меня? Эге-ее-е!
Перушко направлялся к парню.
— Что слышно о войне? — кричал Йокан. — Немцы еще не напали? Иди, дед, сюда, потолкуем!
— Ах ты негодник! — ругался Перушко. — Чтоб тебе сдохнуть!
Гора была высокая, а он стар и немощен, и, погрозив Йокану пальцем, дед поворачивал к своему дому.
От берега реки шел одноглазый, с длинной рыжей, клочковатой бородой, босоногий Бубало и преградил деду путь. Как всегда, он шумно дышал, взгляд у него был рассеянный, и казалось, что Бубало упорно ищет что-то в своей памяти и никак не может найти. Будто потерял давным-давно что-то и никак не вспомнит, где, когда и что потерял.
— Чудны́е дела творятся, — начал он, медленно выговаривая слова, — лиса плетень разобрала, а куры все целы. Петух со вчерашнего вечера не поет. Утром бабка Стамена около коровы нашла гусиную лапу, а гусей в деревне нет. Непонятно. Колдовство, не иначе.
Дед Перушко отступил на шаг и оперся на палку. Встреча была ему неприятна. Он всегда опасался встречаться с Бубало один на один на узкой тропке. Но бежать сейчас было некуда. Перушко почесал в бороде, вспомнил, что Бубало — церковный сторож.
— Как дела в церкви? — поинтересовался он.
Бубало уставился своим единственным глазом на пальцы деда, сжимавшие палку, и, тронув ладонью бороду, медленно произнес:
— Плохо. Вечером поправил икону архангела, а утром смотрю, она снова косо висит. Раньше такого не случалось. Поп говорит — знамение. Непонятно. Чудны́е дела творятся. Война, думаю, будет… А?
— Все может быть, — вздохнул Перушко.
Бубало оживился:
— Да, чудно́! Поп уже третью ночь во сне белых коней видит. Сегодня ночью сыч в хлеву выл. По-моему, с турками будем воевать. У мусульман ребенок родился с шестью пальцами. На одной ноге шесть пальцев и на другой шесть. Чудно́. Такого раньше не бывало.
— Все может быть. — Перушко поспешил прочь. — Попу кланяйся, а о плохом не думай. Ну, будь здоров.
Бубало проводил Перушко взглядом и зашагал по направлению к церкви.
— Чудно́, ей-богу, чудно́! — бормотал он на ходу. — Что-то должно случиться.
Полная недобрых предчувствий, Плева притаилась. Что-то будет? Погода испортилась. Пошли дожди. Дороги, еще не подсохшие от растаявшего весеннего снега, совсем раскисли. Люди и скот ходили по колено в грязи. Потоки воды бежали в Пливу с окрестных холмов, а она как ни в чем не бывало продолжала течь тихо и спокойно и даже, казалось, как-то устало…
— И наступит день, когда люди ответят за прегрешения Каина, — подняв костлявый указательный палец, изрекал поп Кесерич. В тесной комнатке перед ним находился один Бубало, не отрывавший от него взгляда единственного глаза. Аскетическое лицо попа, окаймленное седой бородой, походило на лицо восковой мумии. — И ничто не остановит карающий меч господний.
