Все, кто были на позициях и спокойно ждали врага, тут же, не сказав ни слова, бросились бежать. Хотя им не грозила непосредственная опасность, они бежали так, будто враг гнался за ними по пятам. Напрасно Муса ругался и грозил, что Шолая им всем покажет. Они бежали, перегоняя один другого. С ним стояли лишь Йокан, Йованчич и Бубало, который вообще не мог бегать.
— Ничего не сделаешь, пошли и мы, — предложил Йованчич.
— А как же Шолая? — крикнул Муса. Он готов был открыть из автомата огонь по бегущим.
— Все равно нам троим позицию не удержать, — гнул свое Йованчич.
С ненавистью посмотрев на Мусу, Бубало не спеша отправился вслед за ушедшими.
— Не уйду, пока Симела не вернется, — решил Муса.
Дым подбирался все ближе.
Шолая соскочил с коня и с выражением мрачного недоумения на лице посмотрел на опустевшие позиции.
— Где все? — крикнул он.
Вылезая из канавы, Муса, весь в земле, показал рукой:
— Вон они, бегут.
Шолая повернулся и, увидев людей, бегущих по сжатому полю, закипел от злости. Опять повторялось все, что было в прошлом. Когда наступал самый трудный момент, земляки оставляли его одного. Рука его сильно натянула поводья.
— Испугались! Сукины дети! — крикнул он, искривив лицо. — А тем не страшно, кого режут под Виторогом? Значит, хотят, чтобы Плева горела. Ну, пусть знают… Я буду драться… За мной! — И, вскочив на коня, бешеным галопом помчался к Плевске Подове.
Те, кто покинули позиции, быстро удалялись, перебрасываясь друг с другом на ходу:
— Он заварил, он пусть и расхлебывает!
— Ведь их же там прорва!
— Э, так нам и надо! Не хотели миром, так возьмут силой.
— Вот что может натворить одна дурная голова!
— Сегодня Шолаю проучат. Его дом сгорит вместе с нашими.
По глубокому оврагу к Подове бежали женщины. Они гнали скот и тянули за собой детей.
— Быстрее, дьявольское отродье! Разве не видите, что на пятки наступают! — ругались они на детей.
— Вон, Козина, твои! Посмотри, квашню тянут!
— Вот глупая баба! — рассердился Козина. — Эй, дурья голова, бросай квашню!
Вдруг кто-то закричал:
— Вон Шолая! Смотрите, как летит!
Многие тут же остановились.
— Сейчас он нас за шиворот, да на позиции!
— Пусть попробует! — недовольно забормотал Ракита.
— Я, ей-богу, не пойду, пусть лучше сам убивает!
— У нас своя голова на плечах, у него своя!
— Давайте все как один! Никто пусть его не слушает! — внушал дед Перушко.
Шолая спрыгнул с лошади и, бросив узду, подошел к толпе, потный, запыхавшийся, мрачный.
— Что такое? Испугались? Побежали с позиций? Хотите, чтобы вам Плеву бабы защищали? И пороха не понюхали, а уже бежать! Хотите, чтобы дома ваши горели? Бросили их! Назад! Надо защищать Плеву. Или всем погибнуть? Я впереди, а вы за мной!
Несколько минут все молчали. Первым заговорил Ракита:
— Слушай, Симела, что толку драться, если противник в сто раз сильнее, чем мы? Пусть лучше сгорят дома, а головы наши останутся целыми. Будет голова — будет и другой дом. Мы твердо решили. А ты делай, что хочешь.
— Мы тут все порешили так, — вымолвил дед Перушко.
— Давай вместе с нами! Может, спасемся, — посоветовал Козина.
— Ничего не сделаешь, Симела, — бормотал Колешко, протирая огрубевшей ладонью влажные глаза, — домов, конечно, жалко, но сила есть сила.
— Значит, драться не хотите? — сдерживая гнев, спросил Шолая.
— Нет, не хотим. Что зря погибать?
— И вы допустите, чтобы Плева сгорела?
— Лучше пусть она сгорит, чем всем нам погибать.
Шолая опустил голову.
— А ты, капитан? — тихо произнес он.
Дренко, мрачный, с отсутствующим видом, молча стоял в толпе, не вмешиваясь в разговор.
— С таким количеством винтовок нельзя выступать против целого полка. Сегодня утром я тебе сказал, что это невозможно. Героизм — это еще не все. Отступление сейчас — единственный выход.
Шолая опустил глаза и опять поднял их.
— А ты, Бубка?
— Я за отступление, — сказал он медленно.
— Значит, и ты?
— И я.
Шолая помолчал, прислушался к отдаленной стрельбе, посмотрел на беспокойно шелестевшие на ветру листья акации и яростно заговорил:
— Несчастные трусы! Пусть подойдет сюда, кто готов пойти со мной! Я останусь и буду драться. Один! Что смотрите?
Толпа заволновалась. В разорванной на груди рубашке вышел вперед Белица. Покрытые веснушками руки он засунул под ремень и суровым взглядом окидывал плевичан.
— Ты, Белица?!
— Да. Я остаюсь.
Следом за ним шагнули вперед Стоян Округлица и Шишко.
— И ты, Шишко? — проговорил Шолая.
— И я остаюсь. Погибать — так вместе с тобой.
Муса, Йованчич и рябой Йокан стали рядом с Шолаей.
— Пулеметы! — приказал Шолая. — Беглецам они не нужны. Возьми, Белица!
Сильными локтями Белица раздвигал людей в стороны, отбирая у них ручные пулеметы. Шестеро во главе с Шолаей направились на возвышенность Подове, откуда все пространство вдоль косогора было открыто и хорошо простреливалось.
Противник приближался. Пулеметный огонь доносился до Плевы, а фронт огня подкатывался с одной и с другой стороны. Вдруг до Шолаи донесся хорошо знакомый голос женщины. Обернувшись, он заметил, как через кустарник продирается Зорка с маленькой дочкой на руках.
