Некоторые из министров, присутствовавшие при этом разговоре, были во фраках, руки в белых перчатках держали высокие цилиндры. Один из них, высокий смуглый брюнет с родинкой под левым глазом, тихо произнес:
— Хочу предупредить, ваше высочество, что Гитлер не ограничится прежними требованиями. Наше запоздавшее решение поставило нас в невыгодное положение. Следует ожидать, что условия договора будут более жесткими. Какие в связи с этим будут указания вашего высочества?
— Соглашаться на все. Речь идет о существовании нашего государства. Я даю вам полное свое согласие на все условия договора.
— Означает ли это, что и его величество король также уполномочивает нас?
— Его величество думает так же, как и я, — ответил принц.
— Тогда разрешите нам отправляться? — сказал министр, сгибаясь в поклоне.
— Можете идти!
Принц проводил их и быстрым шагом вышел с террасы, звеня на ходу орденами, украшавшими его грудь. «Звезда Кара-Георгия с мечами» сердито поскрипывала под приколотым выше нее немецким орлом с дубовыми листьями.
В это же время из окна голубого салона германского посольства спокойно взирал на Белград специальный гитлеровский эмиссар. Над городом нависли тяжелые тучи.
Через час специальный королевский экспресс отбыл из Белграда в направлении австрийской границы. Шел дождь. Крупные капли били в стекла вагонных окон. Стук колес и порывы ветра сливались в тупой однообразный шум.
— Пошли! — угрюмо сказал капитан Тимотий, глядя на исчезавший в туманной мгле поезд.
— Пошли! — повторил за ним поручник Матич, туже запахивая вокруг шеи воротник намокшей накидки.
Офицеры устали и промокли. Настроение было скверное. Устали и кони; от их ввалившихся боков поднимался пар.
— Две ночи уже не спал, голова как чугунная, — сказал Тимотий и тронул поводок уздечки. — Но-о, пошел!
Поручник поехал следом за ним. Эскадрон был построен и ждал команды. Тимотий натянул поводья, привстал на стременах и громко скомандовал:
— Эскадрон, смирно! Справа в колонну по четыре, рысью, ма-а-а-рш!
Солдаты, прижав голенища сапог к конским бокам, отпустили поводья, и эскадрон тронул мелкой рысью. Копыта зацокали по утрамбованному гравию шоссе, зазвенели стремена и уздечки. Крупный дождь, не переставая, стегал посиневшие от холода лица всадников. Впереди скакал Тимотий, жаждавший поскорее добраться до казармы, чтобы отдохнуть и выспаться.
Уже несколько дней конный полк с приданными подразделениями артиллеристов находился в столице. Сразу после прибытия из Сараево полк разместили в Топчидерском Броде, а на следующий день перевели в Баницу, в бараки. Обстановка была неясной. Дважды полку объявляли приказ на марш к границе и отменяли. Ночью полк по нескольку раз поднимали по тревоге, чтобы направить подразделения для усиления караулов, сопровождения официальных чинов и охраны дороги, для патрулирования окрестностей города. Постоянные тревоги изнуряли бойцов, вызывали ропот. Плевичане гневно возмущались.
— Какого черта мы болтаемся по этому Белграду? — спрашивал Шишко. — Уже три ночи не спим, гоняемся за кем-то, а никого еще не поймали и ни с кем не схватились. Дурость чью-то ублажаем.
— Не спеши, будет еще время подраться, — отвечал Йованчич, покручивая ус и задумчиво глядя перед собой.
— Да с кем? — интересовался Шишко. — Не можем же мы драться сами с собой!
— Найдется с кем, людей хватит. Вон спроси Шолаю, он лучше меня знает, — кивал Йованчич головой в сторону, где Шолая и другие плевичане рыли щель.
Шишко подошел к Шолае, который без устали орудовал лопатой, и тронул его за плечо.
— Хватит тебе копаться в этой глине, постой. Спросить хочу тебя кое о чем. Объясни мне, почему наши стражники все за кем-то гоняются и никого поймать не могут. Что все это значит? На границу не посылают и отбоя тревоге не дают. Каждую минуту, говорят, может что-то случиться, но ведь войны-то еще нет!
Шолая, злой, что его оторвали от работы, разогнулся и строго сказал:
— А что ты меня спрашиваешь? Иди к Проле, он лучше знает, что и как.
Шишко разобиделся.
— И спрошу, не беспокойся. Что-то ты больно злой! — И зашагал прочь.
Шолая отбросил лопату в сторону и полез в карман за табакеркой. Скручивая цигарку, он сорил табак — пальцы дрожали. Прикурив, прислонился к стенке рва, глубоко и часто затягиваясь. Солдаты, копавшие рядом, лениво перебрасывали землю, создавая лишь видимость работы. «Ведь все равно все мы погибнем», — подумал Шолая, и вдруг табак показался ему таким горьким, что он бросил недокуренную папиросу и сплюнул.
После той памятной ночи он встретился с Проле лишь в вагоне поезда. Состав тащился медленно, было скучно, и клонило ко сну. Проле протиснулся между спавшими солдатами и сел около него. Был он серьезен, хмур, в застегнутой на все пуговицы и крючки тесноватой форме.
— Что ты хотел тогда ночью узнать от меня? — тихо спросил он.
— Я тебе все тогда сказал, — резко ответил Шолая.
— А я не понял.
— Твои слова — вранье. Ты рассчитываешь на нашу глупость.
— Значит, ты считаешь, что я врал, когда говорил о перевороте?
— Да, врал.
