Мама что-то говорит, пытается нас успокоить, и я, опасаясь, что прилетит и ей, беру курс на дверь, чтобы увести отца из спальни. Перекатываюсь по колючему покрывалу кровати и кидаюсь к выходу, но запинаюсь о свои же кроссовки и лечу вниз. Больно прикладываюсь виском об пол. В ушах звенит.
Где-то совсем рядом звучит победный клич, а в следующую секунду на меня обрушиваются удары. Я инстинктивно группируюсь, пытаясь защитить лицо и голову, но все остальные части тела взрываются болью.
– Что, теперь не такой смелый, паршивец?! – быстро закончив с пинками, отец поднимает меня за шкирку и, впечатав в стену, с размаху бьёт меня по щеке.
Из носа брызжет кровь, и я поплывшим после удара взглядом пытаюсь отыскать глазами маму. И нахожу. Она лежит на полу без сознания, её губы измазаны красным.
Меня накрывает неконтролируемой яростью. Я ударяю отца в печень, но это туша жира не чувствует ничего. Тянусь руками к его лицу, хочу вырвать его ублюдские глаза, но он хватает меня за горло и прикладывает затылком об стену.
– Ты забыл своё место, щенок! – рычит отец, а меня обдаёт зловонным ароматом тухлой рыбы.
– Она уйдёт от тебя… – с усилием проговариваю я.
– Пока я жив, у тебя есть крыша над головой, – скалится грязная свинья. – Пока она раздвигает ноги, тебе есть, что жрать. Будь благодарен! – он отшвыривает меня в угол и, заметив кроссовки, берет их в руку. – Это моё и только попробуй пискнуть.
Игнорируя боль во всём теле, я подползаю к маме и прикладываю ладонь к её шее, чтобы нащупать пульс.
– Ты сдохнешь, – хриплю ему в спину, с облегчением ощутив слабые удары. – Сдохнешь в одиночестве, никому не нужный.
Грязная свинья хохочет и насмешливо бросает:
– Обязательно. А теперь наведи здесь порядок и приведи суку в чувства.
Настоящее время.
Я закрыл дверь и, швырнув спортивную сумку на облезлую тумбу, посмотрел в глазок. Лестничный пролёт был ожидаемо пуст, но для моей изматывающей нервную систему паранойи требовался определённый порядок действий. Убедившись в отсутствии слежки, я скинул на коврик мокрые после дождя кроссовки и, пройдя в кухню, буквально в три шага преодолел расстояние до холодильника. Осмотрел скудное содержимое гудящего ящика и, схватив бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков. После чего перевёл внимательный взгляд на молча сидящих за столом гостей.
В насквозь пропахшем затхлой сыростью пространстве парни смотрелись максимально нелепо. К тому же они не разулись, и факт моей неуместной наблюдательности мгновенно вызвал эпизод, который по необъяснимым причинам наотрез отказывался покидать мою память.
Много лет назад за нарушение этого правила я лишился зуба. Болело жутко и, вспоминая мокрую от слёз и крови подушку, я испытывал приятное злорадство. Старого козла вместе с его убогими табу давно сожрали черви.
Алкоголик, записанный в строку «отец», сгнил, а привычка разуваться осталась.
Я не приехал на его похороны и до сих пор не знал, где находится его могила. Но квартиру, в которой сейчас намечалось наше маленькое тайное собрание, забрал и оформил на подставное лицо, чтобы юридически не иметь к ней никакого отношения.
– Что клоун забыл в моих скромных апартаментах?
Мой вопрос был адресован Мейсону, но он не спешил отвечать. Вместо него заговорил второй.
