В комнате воцарилась тишина, а от полного штиля в мужском взгляде помещение уменьшилось втрое. Стало сложно дышать, и я, нервно закрутив кран, схватилась за полотенце.
– Ты не видишь, что тут занято? – Позорную дрожь в голосе скрыть не удалось.
Стук моего сердца звучал как колокол в церкви. Громко, звонко, пуская вибрации по телам, шепчущим молитвы. Я тоже прочитала бы сейчас одну.
– Понравилось?
От размеренной интонации чемпиона засосало в желудке, но я проигнорировала это ощущение и, выкинув использованное полотенце в плетёную корзину, повернулась к нему лицом.
– Что именно?
– Пихать язык ему в глотку.
Его почерневший взгляд из-под густых бровей искрил мощнейшей гравитацией и вызывал… некоторое беспокойство. Нет, я была в конкретной панике! Нас не связывали отношения, и я была вольна делать всё, что мне заблагорассудится.
Тогда откуда взялось это гадкое и совсем неуместное чувство вины?
– Конечно, – вызывающе вздёрнув подбородок, я скрестила руки на груди. – Мне очень приятно целоваться со своим мужчиной.
Немного лжи ему не повредит. Хотя… Может, я наконец избавлюсь от необъяснимого наваждения и действительно обращу внимание на достойного человека: без багажа прошлого и неконтролируемой агрессии.
– Со своим мужчиной? – Максвелл склонил голову набок, а у меня случился приступ. Возбуждение, перемешанное с азартом, разлилось внизу живота и страшно пугало. Внутри творилось какое-то безумие. Хотелось подчиниться, и в то же время биться до конца.
– И давно он стал твоим мужчиной? – голос сочился сарказмом.
– Не твоё дело.
Я чувствовала его злость. Видела её. Ощущала каждой клеткой напряжённого тела. Но помимо неё было что-то ещё. То, что он пытался скрыть. Возможно, моя фантазия разогналась и, не видя преград, на всей скорости летела вперёд. Но я больше склонялась к варианту, где моя интуиция действительно нащупала нечто стоящее, и мужчине передо мной есть что сказать, помимо осуждающих фраз.
Я ждала, а он молчал. И это молчание тисками сжимало всё ещё чего-то ждущее глупое сердце.
– Ты… – решившись на жалкое уточнение, я очень больно пнула гордость. – Правда вернулся к ней?
В ожидании его ответа было страшно даже моргать.
– Да.
В повисшей паузе мой вопрос разлетелся на тысячи крошечных «почему».
Получив неопровержимые доказательства тому, что моя интуиция – полное дерьмо, я растянула губы в неестественной, резиновой улыбке.
– Ты такой лжец, – я заторможенно покачала головой. И на этого мудака я тратила свои мысли? Он не стоил ни одной. – Уходи.
Максвелл продолжал стоять и сверлить меня взглядом. Подходить не спешил, а, может, не хотел. Я больше не собиралась лезть в его голову, искать нужные провода и пробовать их соединить. Этот диалог не имел продолжения, и, поскольку ждать рыцарства от Уайта было неимоверно тупо, я предпочла первой покинуть комнату. Но резко выставленная перед моим лицом рука заставила замереть на месте.
– Не появляйтесь больше в клубе и не общайтесь с Аланом. Он не тот, за кого себя выдаёт, – жёстко проговорил Уайт, а надежда на абсолютно другие слова совершила огромный прыжок веры и разбилась в лепёшку прямо у наших ног.
Я повернула к нему голову, чувствуя на левой щеке вкус чужого дыхания. Мята с примесью табака.
– В филантропа будешь играть со своей девушкой… или женой. Не знаю, кем она тебе приходится. Но в мою жизнь не лезь, – отчеканила я, стараясь в опасной близости контролировать равномерную протяжённость вдохов.
– Я серьёзно, Эм. – В насквозь пронизывающем взгляде сгустилась тьма, а ползущие по предплечью голубые венки вздулись от напряжения. – Слушай, что я говорю. Алан опасен.
– Может, меня заводит опасность, – дерзнула я, по макушку утопая в дымчатом аромате. Он горчил, туманил голову, и у меня с трудом получалось улавливать суть его самонадеянных команд.
Глаза чемпиона полыхнули недовольством, и я, мысленно вооружившись сборником самых жестоких и обидных фраз, готовилась отбить каждую его атаку. Но Максвелл не спешил нападать. Он неожиданно мягко положил ладонь в основание моей шеи и плавно проехался пальцем вдоль позвонков, насквозь прошивая нервы колючим разрядом тока.
– Не злись, – тихо попросил Уайт, но играющие под кожей желваки опровергали наличие истинного спокойствия. Он сдерживался? Зачем?
В поиске ответа на свой вопрос я исследовала взглядом его лицо и, достигнув чувственных губ, не спешила двигаться дальше. Они притягивали, и даже обветренных, с паутиной мелких трещин, мне безумно хотелось коснуться их.
Залипнув на узорчатой сетке, я очень опрометчиво забыла про все защитные барьеры, и Максвелл, мгновенно воспользовавшись этой слабостью, беспрепятственно вжал меня в стену. Это самоуверенное действие разбудило раненую гордость. Она заверещала похлеще сломанной сигнализации, и, чтобы уберечь от ошибки поплывшую от чужой близости хозяйку, была готова на всё.
Упёршись ладонями ему в грудь, я состроила самое презрительное выражение лица.
