Да, мы не очень-то хорошо начали, он пытался подмять меня под себя, и я считала его врагом и угрозой. Но жизнь показала, что есть враги и угрозы пострашнее. Теперь у нас, похоже, общие проблемы. И все же дело не только и не столько в этом. Он больше не присваивает меня, и я больше его не боюсь. Мы… равные. И мы можем сделать друг друга сильнее. Видит Бог, нам нужно сейчас стать сильнее, причем очень быстро.
И опять же… только ли в этом дело?
Но что, если все не так, как я думаю, и на самом-то деле Генрих сам устроил эту провокацию? Я не смогу пережить предательство от кого-то настолько близкого.
Или если провокация все же направлена против Генриха — и только против Генриха? Имею ли я право в это впутываться? Я же не только за себя отвечаю!
А если все это всерьез и по правде — готова ли я?..
Как-то все запуталось. Ладно, Токс ждет у машины.
— Я хотела бы остаться с тобой. Но не останусь. Не сейчас.
Разворачиваюсь и иду к машине. Я знаю, что Генрих не спросит «почему?»
Мы, снага, никогда о таком не спрашиваем.
После позорного возвращения с комбината отдохнуть нам не дали. Первым делом вызвали в штаб, к Ожегину — тот лично принял наш рапорт, но куцый, без мяса — и выставил. Еще от него поступил строгий приказ «не болтать о случившемся» — ну-ну, ага.
Потом принялись гонять: интендант требовал, чтобы в медпункте «записали в систему» причину, по которой он должен выдать нам новую форму; в медпункте делали сложные лица. В личном контуре появились слова «контузия» и «травма коленного сустава», например, но ни слова о том, откуда они взялись.
Наконец интенданту, кажется, позвонила сама Челядникова и наорала. В контуре у всех обнаружились формулировки «Повреждение формы вследствие инцидента при маневрировании транспортного средства на территории перерабатывающего объекта», «Деформация защитных элементов по причине превышения допустимой силы соприкосновения с твердой поверхностью» и тому подобный трэш — интендант заткнулся и форму выдал, правда, Славиков и Федьку погнал еще на техосмотр снаряги.
Пока возвращались на базу на автопилоте, с оглушенным водителем, я все пытался представить, какой поднимется кипеш… А о том, что случилось, никто не спросил. Старослужащим плевать с колокольни — половина все это время нас вообще не замечает. Комсостав хором сделал вид, что наши разбитые рожи им неинтересны (тем более нас оперативно привели в порядок в медпункте). Рокотов, показалось, специально за угол завернул, лишь бы не столкнуться. С лицом, точно у него зуб болит. Младший комсостав весь день зыркал, но… без вопросов.
Вопросы — ну, кроме Ожегина — задал только Тещин, когда поймал меня у каптерки:
— По группе — морально-физическое состояние? Доложи.
Я отбрехался, вахмистр не стал наседать. Мне, впрочем, от его неравнодушия стало только муторней. Нам уже тоже понятно, что в дерьмо втянули, спасибо. Втянули, а ты выполняй приказ — служба такая. В гробу я такую службу видал. Завхоз, кстати, просто как в воду канул — и ничего.
К вечеру нас, кажется, оставили в покое с медосмотрами и «объяснительными о порче имущества»… И тут же мне пришло в контур «явиться по наряду» к Челядниковой… Серьезно?
Челядникова не в кабинете — в приемной. За столом, заваленным папками. Вот как выходит, что в опричнине повсюду кибертехнологии, а бумаг все равно куча?
Госпожа подполковник на меня даже не глядит. Цедит сквозь зубы:
— Усольцев. Бегом на склад. Четвертый бокс, сектор «Д».
Вот почему устно опять же? Почему не в контур?
— И что мне делать там? — спрашиваю. — Я уже все сдал, все получил.
— Инвентаризация. Марш!
Настороженно бреду на склад. Уже отбой скоро — какие новые наряды, нах? Это совсем уж… вне очереди.
Вспыхивает зеленый, двери низкого длинного помещения открываются сами. Ага.
На складе пахнет картоном и техническим маслом, тесные стеллажи упираются в потолок.
В секторе «Д» — Варя. В рабочей форме, волосы как бы собраны, но волнистые светлые пряди выбились. Ко мне спиной. Оборачивается — и у меня все переворачивается внутри. С порога перемахиваю через стол. Притягиваю ее к себе — вдыхаю запах. Сжимаю стройное тело под форменной курткой.
— Ты даже не здороваешься, — шепчет Варя. — Ой! Андрей! Подожди! Да подожди ты!.. Ты что думаешь — я здесь случайно? Надо сначала поговорить!
Думаю — нет: подсмотрела, что у меня наряд, вот и здесь. Но Варя очень хочет что-то сказать.
Приходится убрать руки.
Она выравнивает дыхание, поправляет одежду и волосы. Но не отстраняется.
— Андрей! Ты… в порядке? Да уж вижу — в порядке… Ты же сам понял, что
— Что именно? — я все еще пялюсь на линию ее скул, контур губ, но уже не тянусь. Слушаю.
— То, что с вами случилось на комбинате. Мясо вернули нарочно. Чтобы снага… спровоцировать.
— Ага. Ты в курсе, выходит? И… кто все это устроил? И зачем?
— Командование. Я точно не знаю кто. Но Ожегин в этом точно замешан. А зачем — чтобы стравить гарнизон и снага. Настроить против вас… против нас город, понимаешь? Еще сильнее.
— На кой?
